Что ж… На позапрошлой неделе от 4 сентября начал по горячим следам, да устал. Отпечатков много, хотя все они чертовски глупые. Никакого представления не дают о том, что за местность. Ну и ладно… Какая разница? Не путеводитель составляю. А для меня и так сойдёт. Запишу что-нибудь, на том и закончу…
Всю прошлую неделю меня било об стены. То шторм, то непроглядная глушь владели бессознательным попеременно. Ломало от невозможностей, напомнивших о себе разом. А потом ещё будто хребет через колено треснул, когда я узнал, что мне вовсе не казалось, как по утрам случались со мной полуобморочные галлюцинации и полупьяные бредни. Шатало чрезвычайно — от помутнения через время всё налаживалось до такой степени, что можно было взять ноутбук и таскаться по сети. Но при этом накатывали замирания и за ними желания, которые упорно не шли из головы прочь, настолько непотребные, хоть вой. Задыхался, хрипел…
Прошлую неделю не записывал электронно. Почти не открывал сайт. Только в альбом изредка подкидывал растрёпанные выдержки бессвязной рванины. Буквоедства было больше обычного, что ежедневно в разной степени занимало и переключало. А потом спустилась команда собираться для перемещения в летний дом, где отец предпочитает оставлять своё июльское время. Я по-прежнему не понимаю, зачем менять локацию, когда это «шило на мыло». Но по обязанности решить, что мне нужно взять с собой, вынужден был серьёзно задуматься. Периодически делаясь совсем больным, чаще лежал, а ехать всё равно должен.
Целый день просидел на веранде. Солнце как золотая собака лизало моё лицо теплом и бликами. «Четвёртая буква алфавита» — долго вертелось в голове, но позже угасло под давлением других мыслей. Даже обед мне выносили на внешний столик, на воздух.
Я сидел на тяжёлой скамье в отдалённом и тенистом закоулке старого сада. Особняк сверкал декоративным покрытием тепловых коммуникаций и цветными витражами сквозь беспокойный смарагд листвы великовозрастных деревьев. Блики окон верхнего этажа иногда пробивались меж хитросплетений замысловатых веток и присоединялись к гипнотизирующей игре света и тени на печальном серебре дорожек. Я, с трудом преодолевая полуденную дрёму, пытался освободиться от своей навязчиво болезненной мысли, опасаясь того, что она задержится в голове и превратится в мучительный сон. «В конце концов, это уже случилось, — говорил я себе. — Она знает. Это требует объяснений. А я? Я опять буду виновато глотать слова. Или дрожать. Или злиться. На что? На кого? Зачем?» Я не заметил, как закрыл глаза. Неизвестно, сколько минут пролетело мимо и навечно.