Жалость

«Тонкие материи». Мне думается, что жалость пахнет так же, как больничные простыни после бессонной ночи. Чистотой, в которой поселилось что-то унизительное. Жалость касается деликатно, почти ласково, но после её прикосновений становится так мучительно гадко, что хочется долго отмывать собственную душу.

Я не умею принимать жалость. Видится снег, выпавший на ещё живое дерево. Сначала кажется, будто ветви стали прекраснее, светлее. Но снег тяжелеет. Медленно, незаметно. И однажды ломает то, что хотел украсить. Останутся лишь тишина и холод.

Самое раздирательное в жалости даже не её превосходство. Она украдкой отнимает право быть равным. Когда тебя начинают жалеть, перестают видеть лицо — начинают видеть только рану. Не слушают голос, но прислушиваются к болезни. Тогда каждое подаренное доброе слово произносится с оглядкой, становится аккуратнее, каждое движение — мягче, будто вокруг меня расставили невидимые подпорки, заранее уверившись, что без них я непременно рухну. От этого хочется выпрямиться ещё сильнее, хотя ноги уже предательски дрожат.

Жалость похожа на повилику. Она никогда не душит сразу. Сначала бережно обнимает, а потом так плотно оплетает своей причудливой сетью, что уже невозможно вспомнить собственные очертания.

А ещё трудно отделить от жалости любовь. Они явно не одно и то же. И, кажется, между ними существует едва заметная грань. Жалость смотрит сверху вниз. Любовь — глаза в глаза. Вот в чём разница. Она тоньше лезвия бритвы. И как же невыносимо сложно не ошибиться…
Вдруг всё добро, которое мне дарят, принадлежит не мне, а моей чуме? Тогда выходит, что любят не меня. Меня просто осторожно несут, как треснувший сосуд, заранее приготовившись к тому, что он всё равно однажды рассыплется в руках.

И всё же, пожалуй, страшнее всего не чужая жалость, солью разъедающая сердце. Самая ядовитая та, что однажды поселяется внутри. Когда сам начинаешь смотреть на себя печальными глазами горького сострадания, словно стоишь над собственной могилой раньше срока. Безропотно признаётся позиция жертвы. Именно тогда человек теряет достоинство, перестаёт быть Человеком, перестаёт жить. Попадая в рабство к навязанной беспомощности, он принимается медленно переживать самого себя.