Отец иногда называет меня так. Совсем не помню первое явление этого домашнего прозвища. Кажется, будто было со мной всегда. И я ненавижу его. Особенно если оно произносится спокойно, почти буднично. Ненавижу настолько, что каждый раз, когда слышу, внутри мгновенно сжимаются железные зубья ржавого капкана, перекусывая оголённые нервы. Морожусь, словно меня внезапно застали голым посреди улицы. Вроде бы всего одно слово, а звучит так, будто вынесли приговор.
Тяжело думается. Поднял архивы. Перебираю фотографии и не все ситуации, при которых это безобразие было снято, вспоминаются отчётливо. Некоторые кадры — мимоходом. Другие вовсе не могу понять, как получились. Миллионный каталог моего собственного зацифрованного, как хранилище памяти на внешнем носителе. Физическое доказательство того, что была совершена какая-то деятельность. Вот — цветочки, вот — утро или вечер, окружение, предметы, блики, тени, даже люди. И ещё целая тьма того, что снимала Н* для своей «отчётности». Капризы в разных позах и обстоятельствах.
Сегодняшнее утро началось с безымянной тревоги — с бесформенной, вязкой гадины, распускающей свои щупальца и медленно отравляющей дрожащее нутро. Проснулся уже уставшим. Дышалось тяжело, будто воздух стал густым. Казалось, ещё немного — и что-то непременно случится, хотя происходить было решительно нечему.
«Тонкие материи». Мне думается, что жалость пахнет так же, как больничные простыни после бессонной ночи. Чистотой, в которой поселилось что-то унизительное. Жалость касается деликатно, почти ласково, но после её прикосновений становится так мучительно гадко, что хочется долго отмывать собственную душу.
Иногда думаю о мужестве. И не могу назвать себя мужественным, что небезразлично и горько.
Говорят, мужество — это способность победить собственный страх.
Страх дрожит в руках, холодит затылок, шепчет или кричит, что лучше отступить, спрятаться, исчезнуть. А в итоге в любой схватке побеждает не тот, кто не боится. Побеждает тот, кто идёт вперёд, несмотря ни на что. Настоящее мужество рождается в ту секунду, когда страх уже успел охватить обезумевшее сердце, но человек не позволил подлому чувству управлять собой. Разговор с собственным страхом, в котором последнее слово остаётся не за страхом, а за выбором.