Красная линия
Это нужно записать срочно. Пока ещё не залило новыми переживаниями. Пока ещё беспомощно перемешиваю воздух лапками как перевёрнутый на хитиновую спину жук.
Вчера опять вспоминал ремень. Но, если разобраться, помыслы не о том, чтобы наказать себя. Скорее хочется выключать внутренний шум каждым резким, хлёстким, бесспорным ощущением. Чтобы всё то, что бесконечно копится под кожей, наконец получило границу.
Я очень часто думаю о физической боли. И вовсе не оттого, что мне нравится пощекотать воображение, а потому что боль во мне присутствует перманентно, будто она родилась со мною вместе — я не помню её начала. Обычно я силюсь не замечать её в тщетных попытках игнорировать спазмы, всполохи и ломку, но иногда непреодолимо влечёт яростно взыскать с тела за то, что оно опять оказалось слабее, чем от него требуется. И мне мерзко от того, что в этих мыслях есть какое-то успокоение. Как будто я сам назначаю себе приговор. Корни неизменно в иллюзии контроля. Больше контроля — меньше ужаса перед тем, что когда-нибудь я вдруг не справлюсь? Не понимаю…
Страх однажды не выдержать боль зацепился где-то внутри и размножается там, как плесень.
Ненавижу себя.
Вчера поздним вечером Ю* внезапно произнёс:
— Давай-ка поговорим на сон грядущий. Беседой можно заполнить время, оставшееся до отхода ко сну. Согласен?
— Моё поведение выдаёт напряжение, да?…
— Не буду лукавить — да. Так в чём твоя тревога?
— Я думал о том, чтобы причинить себе боль…
Он не изменился в лице.
— Ты готов это сделать прямо сейчас? Что происходит в этот миг в твоём сердце?
Я пожал плечами.
— Злость…
— На кого?
— На себя…
— За что?
— За всё…
— Это слишком много для одного человека. Всё. Всё — это необъятно.
Он подвинул стакан воды ближе ко мне.
— Попробуй описать не всю свою жизнь, а только последние десять минут.
Я смотрел на стакан. Молчал. Думал. Не мог вычленить эти чёртовы десять минут из всего ада, переполняющего душу.
— Я злюсь… Мне стыдно… Хочется сделать себе больно… Высечь, выругать, низвергнуть в исступление, выключить свет…
— Что ты хочешь получить?
— Тишину…
— А что, ты думаешь, произойдёт после этого?
— На какое-то время станет проще дышать…
— То есть ты не столько хочешь причинить себе вред, сколько пытаешься изменить настроение, в котором находишься?
— Я, знаете, снова чудовищно тоскую о ремне. Будто его притягательность в том, что он обещает погасить невыносимое состояние, не разбираясь в причине. Быстро. Прямо. Без лишних вопросов. Никаких объяснений. Никаких «почему». Простая физическая граница тому внутреннему, что расползается неудержимо и никаких границ не имеет…
Я действительно какой-то извращённый человек… Мне нравится думать о себе скверно? Нравится доводить себя до края?… Урод. А если мне нравится быть униженным?! Что тогда? Если мне нравится чувствовать себя безмолвным? Если я сам иногда хочу, чтобы меня пожалели, а потом ненавижу себя за это? Если мне нравится эта отвратительная смесь стыда, уязвимости и боли — что это значит?!…
Ю* выдержал паузу.
— Что тебе очень тяжело.
— Только и всего?…
— Для начала — да. И ещё, — продолжил он, — сейчас для нас с тобой важнее не выяснить, «что ты за человек». Важно, чтобы ты не оставался один на один с разрушительным импульсом, пока он набирает силу.
— А если я не хочу его отпускать?…
— Тогда будем сидеть с ним вместе, пока он не ослабеет.
Странная мысль.
Если не превращать боль в действие, а унижение в спектакль, если не бить себя за то, что тьма разрывает нутро, не способное держать удар, — остаётся только само чувство. Голое. Без декораций.
И оказывается, что за моей жестокостью к самому себе есть нечто совсем понятное.
Лихой перфоманс насквозь одно — лишь бы не сказать простого: мне очень плохо.
Вот и вся великая трагедия. Столько внутренней истерики — а в сухом остатке всего лишь блёклое жалобное «мне плохо»…
Мне страшно.
Мне стыдно.
Но хочется, чтобы меня не считали хрупким.
И одновременно — чтобы хоть кто-нибудь позволил мне иногда быть слабым. Быть слабым, не презирая себя за это…
