В храме у_грозы
Вчера наблюдал за небом до самого момента, когда призвали готовиться ко сну. После полудня было ещё светло. День отчаянно держался за края облаков бледным золотом, но стремительно сдавал позиции. Вечер медленно растворился в холодном воздухе, как чернила, упавшие в прозрачную воду. Над садом неуклонно поднималась сумрачная синева. Она росла незаметно, подобно мысли, которая сначала кажется случайной, а потом заполняет собой весь разум. Небо быстро стало тяжёлым и чёрным, как печаль, которую слишком долго носили в молчании. Мир ожидал прикосновения невидимой руки.
Первое белое дерево вспыхнуло над землёй мгновенно, пустило свои ослепительные ветви по антрацитовым тучам и тотчас распалось в прах. За ним — другое. Потом ещё. Казалось, кто-то огромный писал на небесах письмо огненным почерком, но каждое слово исчезало прежде, чем человеческий глаз успевал его прочесть.
Я всегда смотрю на молнии с тем чувством, с каким, вероятно, другие смотрят на собственное отражение. Они — не только явление природы, а нечто сакральное. Они знают ту же беспощадную скорость, с какой одна-единственная вспышка способна разделить порядок на «до» и «после». Эта сила обладает капризами живого существа. То она долго дремлет, свернувшись, как змея, то вдруг распрямляется с такой взрывной яростью, что всё внутри немедленно превращается в кипенное пламя. Так и рождается тот роковой, переломный, магический всполох, после которого меня уже нет. Остаётся тело, поломанное дыхание, чужие руки, удерживающие голову, встревоженные голоса. Но меня самого в это время словно вычёркивают из собственного существования.
Наверное, человек, поражённый молнией, успевает увидеть то же, что открывается за секунду до падения. Мир вдруг становится слишком ясным. Каждая линия приобретает неестественную отчётливость, каждый звук словно покрывается хрустальной коркой. Время густеет. Оно перестаёт течь и начинает сиять. В эти мгновения реальность похожа на огромное стекло, по которому уже побежала тонкая трещина. Ещё миг — и оно рассыпется на бесчисленные сверкающие осколки. А потом — бездна. Не чёрная, нет. Скорее белая. Такая ослепительная пустота, в которой исчезает даже родное имя.
Сознание восстанавливается не сразу, а осторожно, вкрадчиво, как дымно тянется утренний туман, вползающий в мёртвую долину. Возникают шорохи, голоса — тихие и глухие, точно доносящиеся со дна зловещего колодца. Из отблесков во мгле воссоздаются окружающие лица. Потом угадываются собственные руки, которые кажутся забытыми вещами, найденными после долгой зимы. И лишь много позже мучительно приходит память о том, что побитое тело снова временно принадлежит мне.
Когда я окончательно возвращаюсь в это измерение, гроза почти всегда уже заканчивается. Дождь смывает электрический блеск. В лужах дрожат разорванные клочья небес. Кажется, будто сама буря разлетелась на тысячи холодных зеркал и в каждом фрагменте заперты обезумевшие искры. На горизонте ещё долго пылают далёкие отсветы.
Странно думать, что природа с величием делает то, что болезнь делает с унижением. Гроза никогда не стыдится своей молнии. Она рассекает бликами лезвий хляби небесныя с царственным равнодушием, будто иначе и быть не может. Небо после грозы пахнет свежестью, а человек после падения — потом, лекарствами и чужим состраданием.
Быть может, природа вовсе не воюет с собой во время грозы? Быть может, она просто слишком переполнена светом и уже не может удержать его внутри? Тогда молния — не удар, а исповедь. Не разрушение, а невозможность молчать.
Если это так, то, возможно, и моё электричество — лишь свет, которому досталось слишком тесное жилище…
…
…
…
…
…
…
…
…
…
… ааааааааааааахахахахаха! … бл5ь… СВЕТ……………………………… . ✝
свет… .