Меньше безмолвия
Разговоры с отцом похожи на молитвы, возвращающиеся неуслышанными из глухой чёрной пустоты. Я стоял напротив, а его взгляд проходил сквозь меня, словно колкий зимний ветер — сквозь голые ветви опалённого морозом дерева. Странно чувствовать себя призраком в отчем доме. Мне постоянно кажется, что он замечает мебель чаще, чем меня.
Я отчаянно пытаюсь заслужить один-единственный взгляд, в котором не было бы стального превосходства. Наверное, деревья тянутся к солнцу с меньшим отчаянием, чем я — к его одобрению. Но чем выше они растут, тем длиннее становятся их тени. Откуда эта боль? Чем сильнее я старался, тем ничтожнее казался самому себе.
Он говорит со мной так, будто заранее знает цену каждому моему слову. И всякий раз она оказывается меньше безмолвия.
А я так долго силился завоевать его уважение, что почти перестал понимать, где заканчиваются мои собственные желания и начинаются те, которые могли бы ему понравиться.
Есть деревья, которые всю жизнь растут в сторону света, не зная, что над ними давно сомкнулась каменная скала. Наверное, моя уродливая надежда устроена именно так. Она продолжает тянуться туда, где уже ничего не может вырасти. Будто я сам годами продираюсь к сиянию жара, которого никогда не было по ту сторону ледяной скалы.
Иногда голову поднимает постыдная слабость и мне хочется заболеть ещё тяжелее. Настолько приблизиться к краю, чтобы его сердце хотя бы на одно мгновение наконец заметило моё существование. И я себя ненавижу. До чего же отвратительна мысль о том, что любовь можно вымолить страданием. Да если бы это работало! Но — нет. Гранит не знает сострадания. И это мучительно — я проживаю бесконечный экзамен, на котором меня никто не собирается оценивать.
Не знаю, что хуже — унижение или равнодушие. Равнодушие никак не реагирует на живое дыхание. Оно медленно заносит человека снегом. Сначала холодеют руки, потом перестаёшь звать на помощь, а однажды обнаруживаешь, что уже сам говоришь о себе голосом того, кто никогда в тебя не верил.
И страшнее всего не то, что отец не замечает меня и не видит во мне человека. Страшнее, что я всю жизнь пытаюсь найти человека в себе его глазами — и не нахожу.
Страшнее однажды проснуться и понять, что его взгляд стал моим собственным.
