Громоотвод

Вчера в белом кабинете рассуждали о чувствах. И я признался, что снова становится трудно воздержаться от импульсивных грубостей в ответах на любые обращения. Есть ощущение, что чувства во мне сплошь грязные и они не распускаются, как чёрные цветы, а прорываются, вспарывают душу, как бурная река взламывает казавшийся непробиваемым весенний лёд.

Обычно в мёрзлой апатии некоторое время внутри стоит неподвижная, почти мёртвая тишина. Будто душа — сонное озеро, затаившееся в фиолетовом тумане, над которым не дрогнет ни один лист. Охватывает восторг от того, что реальность наконец согласилась оставить меня в покое. Но то, что представляется ложным миром, лишь оцепенение внутренней природы перед грозой. Стоит невидимому ветру коснуться моей оголённой поверхности — всё обращается в бурю. Достаточно одного взгляда, одного случайного слова, одного дрогнувшего голоса — и под этой гладью, в омуте холодного озера уже просыпаются ядовитые тёмные течения.

Это уродливая изнанка моей привязанности. Я чувствую, что сердце начинает глухо гудеть, как гудит грозовая равнина, в которую ещё не вошёл разряд, но воздух уже переполнен его нестерпимым ожиданием. Юдоль скорби. Вместо крови по венам медленно течёт беспокойное электричество. Оно ищет выход, дрожит в нервах, звенит под рёбрами, и всякий вызов, всякий человек становятся для него громоотводом. Там, где была привязанность, вырастает раздражение; где хотелось коснуться рукой, рождается желание оттолкнуть. Не потому ли связь никогда не бывает тихой? Она всегда пахнет озоном, мокрой землёй и дымом от дерева, в которое только что ударила молния. И когда буря наконец проходит, внутри остаётся не облегчение, а опустевший ландшафт: влажные камни, почерневшие ветви и невыразимая тоска, похожая на тяжёлое вечернее небо, которое уже исчерпало весь свой свет и всё же не может перестать темнеть.

Говорят, природа не знает добра и зла. Она знает только напряжение. И, быть может, сердце — всего лишь гроза, запертая в человеческой груди. Тогда это странное извращение сердца: чем дороже мне человек, тем сильнее искушение ранить, причинить ему боль, оставить на его памяти ожог, который никогда не затянется. Не из ненависти — нет. Скорее из мучительного желания убедиться, что он не уйдёт, даже если я превращусь в худшую свою версию. Или именно потому, что слишком глубоко привязан? Всякая попытка ранить другого неизбежно проходит через меня самого. Будто боль — последнее доказательство существования близости. Будто мне необходимо увидеть, как другой остаётся стоять среди моих руин, когда я сам уже обрушился внутрь себя.

Дерево испытывает почву, всё глубже впиваясь корнями в её темноту.

Иногда мне думается, что моя сердечность похожа на иней. Она рождается из морозного дыхания ночи, покрывается сиянием кристаллов, и так же прекрасна лишь до первого прикосновения. Стоит протянуть руку — хрупкие узоры начинают темнеть, вода стекает по стеклу, и всё, что ещё минуту назад казалось чудом, превращается в бесформенную влагу. Всё светлое во мне не умеет жить под человеческим теплом. Оно существует только в одиночестве. Но даже там я не научился этого выносить…