Уродливый гнев
Сегодняшнее утро началось с безымянной тревоги — с бесформенной, вязкой гадины, распускающей свои щупальца и медленно отравляющей дрожащее нутро. Проснулся уже уставшим. Дышалось тяжело, будто воздух стал густым. Казалось, ещё немного — и что-то непременно случится, хотя происходить было решительно нечему.
После завтрака я попросил Ю* дать мне ещё что-нибудь, чтобы успокоиться. Мне хотелось заставить замолчать этот нарастающий гул под рёбрами, чтобы размытым пятном вместо мыслей дотянуть до ночи и провалиться в бесчувственную темень.
Ю* внимательно посмотрел на меня, улыбнулся своей неизменно спокойной улыбкой и мягко отказал. Сказал, что позже мы поговорим об этом и незачем поспешно прибавлять к назначениям новые лекарства.
Ладно, хорошо, допустим. Разумно и, наверное, правильно. А мне что делать?
Внутри поднялся глухой протест. Будто кто-то запер дверь именно в ту минуту, когда в комнате стало не хватать кислорода. Мне хотелось возразить, наговорить грубостей, доказать ему, что он ничего не понимает — я не в состоянии ждать. Я промолчал. Только почувствовал, как под кожей медленно просыпается старый знакомый — гнев — самый прочный фундамент моего существа.
Мне кажется, когда я впервые осознанно рассмотрел соцветие своих эмоций, гнев был тем чувством, которое я научился узнавать в себе мгновенно. Он лежал на дне моей души, как подземный огонь под толщей чёрного камня. Невидимый. Вечный. Стоило кому-нибудь случайно коснуться меня — и мир трескался, как калёное стекло.
Когда-то мне казалось, что гнев делает человека сильнее. Теперь знаю — он лишь громче кричит о слабости. Вулкан никогда не извергается от избытка могущества. Он извергается, потому что больше не способен удерживать собственный жар.
Препараты тишины будто притушили открытое пламя, но не погасили его. Они загнали пожар глубже, туда, где не видно всполохов огня, и заперли его в этом зловещем подземелье. Гнев уже не полыхает яростью. Он медленно тлеет, как торфяное болото в беспламенной фазе. А смирная поверхность предельно обманчива.
Ярость всегда была открытой. И в этом её кристальная честность. Она била молнией, сверкала в пылу, доходила до пика и рассеивалась искрами, исчезая. Сейчас в хронической мерзлоте что-то отвратительное разлагается. Не гнев. Его уродливый тлен. Он похож на зимнюю реку, текущую под толстым льдом. Поверхность неподвижна. Безветрие. Но глубоко внизу всё так же несётся чёрная вода, перемалывая камни в песок. Что это? Тоска, рождённая гневом. Не плач. Не отчаяние. Медленное разъедание собственного сердца ржавчиной, которая никогда не спит. Она не причиняет мгновенной резкой боли. Она терпеливо превращает прочный металл в рыжую пыль.
Иногда мне кажется, что весь мой гнев давно перестал смотреть наружу и обернулся лицом внутрь.
Я медленно обугливаюсь.
