Внезапно Шишкин. Фрагменты русского леса
Ю* взял меня тёпленьким, пока я был растерян от недавнего замыкания и плохо соображал, куда поедем, какой план мероприятий, кроме необходимости появиться в привычных белых застенках для внесения чёртовых параметров в чёртовы таблицы. Он неоднократно безуспешно пытался вытащить мой организм на просмотр события. Оборона пала внезапно. Я не успел моргнуть — обнаружил, что брожу среди лесных шедевров, в атмосфере пыльно-зелёного фона и приглушённого света. Больше не зевай, дурачок! Больше не зевай…
Спасибо, Ю*, что без шуток обошлось…
Мне понадобилось время, чтобы остыть и включить состояние созерцания.
В мерцающем процессе трансформации можно было физически ощутить, как великая живопись обезоруживала. Часть за частью она захватывала всё моё внимание, втягивала сознание в гипнотический танец цвета и фактур. Изобилие мелких мазков не терпело неуважительной суеты возле полотен. Рассматривать многослойные касания кисти нужно было медленно, чутко, тихо, затаив нервное дыхание.
От зимы отойти оказалось сложнее всего…
Впитывал. По второму кругу пошёл, по третьему и дальше, пока не насытился. Тогда отследил свои подводные течения. Окружение завораживало и одновременно казалось запредельно мучительным. Схлестнулись противоречивые чувства, когда глаза видят невыносимо прекрасное, а сердце взахлёб харкает чёрной кровью.
Рядом с такой значимой глыбой большого искусства, истинной величиной мастерства, больно вскрывались застарелые гнойники парадоксального внутреннего уродства моей маленькой, никчёмно бездарной, злобливой душонки…
Поразительная несправедливость. Палитра будто оживает и вдруг чувствуется запах сочного разнотравья, сырой земли после дождя, слышится, как ветер запутался в верхушках сосен и где-то в пространстве журчит невидимый ручей. Художник не написал все эти пейзажи механически, но каким-то непостижимым образом расселил лес по холстам вместе с серебристой тишиной, шелестом листвы или пронзительным пением птиц.
А природе совершенно безразлично, кто на неё смотрит: счастливый человек или сломанный. Закат одинаково ложится на воду. Берёза не становится менее белой из-за чужого горя. Ива не склоняется ниже от человеческого отчаяния. Всё продолжает дышать, звучать, сверкать солнечными бликами, эпично вековать вопреки. В этом есть почти жестокая честность.
«Если хочешь кушать «Мишку», заведи себе cберкнижку!»
Маяковский плохого не посоветует…
Если хочешь жить богато, народись аристократом.
В Периньоне кушай «Мишку» и не думай о сберкнижке…
Глупые мысли. Сознание спасается, когда неминуемо падение и капитуляция перед чистейшей красотой. Ëрничаем, ищем дешёвые вывески, лишь бы не смотреть прямо туда, где остро.
Когда мы вышли на улицу, день почудился странно бесцветным. Реальные деревья стояли вокруг, но какое-то время казались менее реальными, чем те, что остались на полотнах в музее. Магия грандиозного искусства заключается в том, что оно ненадолго меняет устройство зрения своего наблюдателя и надолго переписывает его чувственные схемы. Потом, спустя часы, постепенно возвращает несчастного обратно в мир, который уже невозможно видеть по-прежнему, ибо необратимо обретены и встроены новые пазлы.
Я перетерпел спектр противоположных друг другу переживаний. В дороге полихорадило. Позже перебрал отпечатки с фрагментами. Теперь записываю и снова в той же точке. Не понимаю, испытал ли удовольствие и осталось ли от него что-то, если — да. Или всё, что могло вдохновить, обернулось против меня и погребено под неподъёмной плитой ядовитой зависти к уровню ремесла недостижимого гения Ивана Ивановича.
Елабуга ещё эта, чтоб её, буквами на стенах. Как дополнительное испытание. ХххХх… .
Зачинщик, кажется, доволен…
