Ю* взял меня тёпленьким, пока я был растерян от недавнего замыкания и плохо соображал, куда поедем, какой план мероприятий, кроме необходимости появиться в привычных белых застенках для внесения чёртовых параметров в чёртовы таблицы. Он неоднократно безуспешно пытался вытащить мой организм на просмотр события. Оборона пала внезапно. Я не успел моргнуть — обнаружил, что брожу среди лесных шедевров, в атмосфере пыльно-зелёного фона и приглушённого света. Больше не зевай, дурачок! Больше не зевай…
Будто пошёл по собственным грехам. Что ж…
Что здесь бурлит под белым пальто, такое едкое и зловонное, обнажающее болезненную несостоятельность, распаляющее злобу на весь белый свет? Зависть, конечно. Глубоко мучительное чувство, которое прожигает душу насквозь, когда вижу, как кто-то бездумно распоряжается тем, что для меня недостижимо. Здоровые люди шагают по жизни так, будто тело никогда не предавало их. Веселятся, строят планы на годы вперёд. Как птицы, не подозревающие о существовании силков. Я осознаю, что ненавижу эту их лёгкость. Не их самих — нет. Именно эту невыносимую естественность, с которой они живут.
«Тонкие материи». Мне думается, что жалость пахнет так же, как больничные простыни после бессонной ночи. Чистотой, в которой поселилось что-то унизительное. Жалость касается деликатно, почти ласково, но после её прикосновений становится так мучительно гадко, что хочется долго отмывать собственную душу.
Иногда думаю о мужестве. И не могу назвать себя мужественным, что небезразлично и горько.
Говорят, мужество — это способность победить собственный страх.
Страх дрожит в руках, холодит затылок, шепчет или кричит, что лучше отступить, спрятаться, исчезнуть. А в итоге в любой схватке побеждает не тот, кто не боится. Побеждает тот, кто идёт вперёд, несмотря ни на что. Настоящее мужество рождается в ту секунду, когда страх уже успел охватить обезумевшее сердце, но человек не позволил подлому чувству управлять собой. Разговор с собственным страхом, в котором последнее слово остаётся не за страхом, а за выбором.
Вчера в белом кабинете рассуждали о чувствах. И я признался, что снова становится трудно воздержаться от импульсивных грубостей в ответах на любые обращения. Есть ощущение, что чувства во мне сплошь грязные и они не распускаются, как чёрные цветы, а прорываются, вспарывают душу, как бурная река взламывает казавшийся непробиваемым весенний лёд.
