Царевна

Отец иногда называет меня так. Совсем не помню первое явление этого домашнего прозвища. Кажется, будто было со мной всегда. И я ненавижу его. Особенно если оно произносится спокойно, почти буднично. Ненавижу настолько, что каждый раз, когда слышу, внутри мгновенно сжимаются железные зубья ржавого капкана, перекусывая оголённые нервы. Морожусь, словно меня внезапно застали голым посреди улицы. Вроде бы всего одно слово, а звучит так, будто вынесли приговор.

Царевна. Нежный. Манерный. Привередливый. Тяжёлый. Слишком чувствительный. Слишком много думающий о себе. Эгоцентрик. Человек, которого нужно сначала уговорить встать, потом убедить, что жизнь продолжается, а потом ещё объяснить, почему нельзя разваливаться от каждого собственного ощущения. Слабак. То есть не мужчина. Не тот, кто выдерживает. Не тот, кто идёт первым, принимает решения, расплачивается по счетам и не жалуется. А тот, кого несут как хрусталь. В общем, отвратительное слово. И сущность отвратительная.

Самое мерзкое — в глубине душонки я понимаю, почему он так говорит.
И мне стыдно.
Не за смысл даже. За то, что этот смысл подходит.

Я действительно чересчур много чувствую. Не справляюсь.
Отец смотрит на это и припечатывает: «Царевна». Будто одним щелчком пальцев ставит меня на место.
А я злюсь.

Хочется доказать обратное. Стать грубее. Молчать, когда больно. Не просить. Не ныть, не выть. Не показывать, что страшно. Есть всё, что положили, идти, куда сказали, выдерживать до последнего и ни разу не оглянуться на свои слабости. Чтобы однажды он посмотрел и сказал: «Вот теперь мужчина».
Иногда искрит импульс протестовать, взбунтоваться именно так, как, по его мнению, взбунтовалась бы царевна. Одёрнуть юбку, топнуть, закричать: «Я не царевна!»
Но вдруг становится не по себе от внезапных вопросов: «А кто тогда?» и «Какие твои доказательства?»

Если «Мужчина» — это правильное название, то почему мне всё время кажется, будто я не дотягиваю? Почему любое его «мужчина должен» мгновенно превращается внутри меня в мучительный экзамен, который я уже провалил?
Возможно, поэтому я так ядовито презираю «царевну». Это не просто насмешка. Это имя моей несостоятельности.

Да, я всецело ненавижу то, как отец меня определяет, потому что опасаюсь, что он прав. Но ещё сильнее, до дрожи, страшусь другого — что однажды он перестанет определять меня вовсе. Перестанет называть. Перестанет видеть. И тогда я не буду для него даже неправильным. Я перестану быть.

Особенно неприятно скребётся нутро, когда я ловлю себя на совершенно крамольной мысли.
Может, отец видит во мне нечто мягкое, хрупкое, капризное, что я сам ненавижу, но он почему-то не считает необходимым это уничтожать? Может быть, его «царевна» означает не «ты ничтожество», а «ты вот такой»? Может быть, это его способ озвучить очевидное? Он знает меня лучше, чем я думаю. Не того, каким я должен быть. Не того, каким меня удобно представить. Именно этого — нелепого, ранимого, сложного, раздражительного, часто совершенно беспомощного. Он видит мою слабость. И вот что уже совсем невыносимо: вдруг прозвище — единственный способ, которым отец признаёт меня таким, какой я есть? Не одобряет, но видит. Потому от «царевны» уже не отмахнёшься…

Нет сомнений — что чернее, что смертельно: быть для отца недостаточно мужчиной или оказаться для него вообще никем. И я цепляюсь даже за обидное слово, ибо вместе с ним исчезнет сам факт того, что Он меня замечает. Да, «царевна» ранит не столько унижением, сколько тем, что за ним может скрываться заветное: «Я тебя вижу». То, ради чего мне почему-то кажется возможным отдать всё.
Вдруг отец замолчит и перестанет называть меня хоть как-то? Что станет с моей больной потребностью быть увиденным тем человеком, чьего взгляда я больше всего боюсь? Что будет со мной, если однажды его взгляд пройдёт мимо?
О нет… нет…