«Тонкие материи». Мне думается, что жалость пахнет так же, как больничные простыни после бессонной ночи. Чистотой, в которой поселилось что-то унизительное. Жалость касается деликатно, почти ласково, но после её прикосновений становится так мучительно гадко, что хочется долго отмывать собственную душу.
Разговоры с отцом похожи на молитвы, возвращающиеся неуслышанными из глухой чёрной пустоты. Я стоял напротив, а его взгляд проходил сквозь меня, словно колкий зимний ветер — сквозь голые ветви опалённого морозом дерева. Странно чувствовать себя призраком в отчем доме. Мне постоянно кажется, что он замечает мебель чаще, чем меня.
Не дописал про Кипр. Не дописал про Сеул. Про Суйду запомню нехотя. Как же не хотел возиться, но всё же нашёл некоторые силы… Сторговался. Может, потому что мало наснималось. Когда всего ничего, кадров кот наплакал, то занятий с дневником, кажется, будет до горизонта, а не до бесконечности… Это притормаживает процесс глубокой заморозки или растекания мыслью по древу. Хотя мысли вообще не стремятся к какому-либо движению. Глухо и темно.
Немного отпечатков Стрельны. Ну, как Стрельны… не совсем. Пара видов, захваченных камерой мобильного по ходу переезда откуда-то куда-то мимо Стрельны. По касательной, по краю…
Один раз остановились и вышли посмотреть направо и налево вдоль железной дороги, а потом продолжили путь поперёк. И ещё один раз притормозили возле болотистой канавки, когда мне показалось, что тошнит до крайне опасной степени. Но ощущение успокоилось как только ступил из автомобиля на землю.
Пока жили в Абхазии, посетили некоторые изумрудные заповедные зоны с субтропической живописью, фактурные предгорья и лазурные озёра. Не в один день, конечно. Нужно было потратить всё время пребывания так ловко, чтобы в движении находиться ровно столько, сколько для тела позволительно, и количество впечатлений в свою очередь не превышало бы объёмов головы и сердца.