Только что вытащил предыдущую неделю на свет. Пытаюсь записывать в режиме текущего времени. На часах почти 15:30. А сиюминутности мои весьма мутные. Использовать твиттер? Я его не люблю. Если записывать много, невозможно потом отследить состояния — слишком далеко вниз приходится спускаться по рваным лоскутам мыслей. Лучше, когда всё на виду в одном полотне. Сегодня почти не думается…
До 18:00 — кадры, кадры, кадры… Очередная попытка навести порядок в архивах.
Непривычный формат обращения к тебе — письма, когда в буквах нет явной пронзительной истерики и они не следствие взрыва. Тревожно в это ввязываться. Знаешь, как только мне сказали, чтобы пытался записывать не просто так, а для кого-то, в моём тумане сразу же возникла только ты. Абсолютно безальтернативно. Хотя именно ты была в фатальном авангарде тех, кто покидал меня когда-либо, и с тебя всё началось.
Хочу быть честным, от заушения судьбы по сей день голова звенит, а я утонул могильным камнем в мутной обиде горькой и непреодолимой, сокрытой в бессильно озлобленном бессознательном. Так и не нашлось способа справиться и разрешить. Меня будто режут живьём, когда заставляют вспоминать о тебе, когда возвращают в прошлое. Всё же первое предательство, первый шрам на жизни и сразу от того, кто уж точно не должен был! Понимаешь?!… А знаешь, что предполагают? Ушла и забрала с собой моё детство. Но греховно это — тебя осуждать. Никто не должен. Вижу тех же бесов и сопротивление бесполезно, когда призовут. На собственной опалённой шкуре всегда всё доходчиво и понятно. Им не дано.
Вчера утром, от начала моего собственного времени, я по обыкновению вышел в сеть через тест, значит, ничего не предвещало. Не стал душить себя новостными лентами. И диалоги побоялся открывать сразу, чтобы немного дозреть и укрепиться, ибо не все реки букв стремятся в красивом направлении и приятны на вкус. Если не выравнивать русла искусственно, каждый поток, бурный или медленный, окажется там, где ему конец… Я всё вижу и не хочу ни вмешиваться в направления, ни ускорять бег, приближая разрыв нитей и молчание… Поэтому, вместо созерцания естественного увядания взаимодействий в диалоговых окнах, несколько часов без всякого умысла переходил по ссылкам на видеоресурсе и что-то полусмотрел в полусне от всего, что послушно глотал после еды…
Дрейфовал медузой, пока не кликнул на сюжет, рассказывающий о ребёнке… \Нет слов и руки в жесточайшем треморе. Я не стану искать это видео снова, не стану брать код, чтобы оставить здесь. Я надеюсь, больше не увижу его. Но в памяти ожог такой, что она время от времени проигрывает на экране подсознания этот воспалённый видеоряд. Меня перекручивает, режет на лоскуты острым лезвием и швыряет в угли до искр. Очень плохо.\
От последней записи всё хуже и хуже.
Подумалось, военные никогда не употребляют слово «последний». Они заменяют его словом «крайний». «Это был крайний раз.» «Это был крайний день.» В разговоре по такому маленькому незамысловатому суеверию всегда можно отличить человека военного, даже если он со временем оставил службу или одет во всё штатское. И в быту, когда одно слово было бы уместнее, военный произнесёт другое. Некая примета, мантра, оберег…
А я не ловлю на блесну. Последний, значит, последний. И каждый следующий последний раз надеюсь, что так оно и будет, ибо невыносимо. Не просто как-то не по себе, недомогание, болезный морок. Именно не-вы-но-си-мо!!! И от последней записи всё хуже и хуже. Мир мажется. Я не определяю частоту приступов разлома черепа, когда трудно дышать, хочется подохнуть и тело уже лежит мёртво, но плачет. Нет ни стыда, ни мыслей о потере лица, ни страха остатки мужественности запятнать. Я лежу, примагниченный к простыням, и чувствую, как подушка делается влажной от того, что по моим вискам бесконечно и бесконтрольно текут щиплые ручейки горьковатой соли… Неприятная влага питает волосы, становится холодно и мерзко, но остановить разложение невозможно. Всё подчинено боли. Сказки о воле, о силе духа, о борьбе — лишь сказки. Боль правит. Беспринципная, безмерная, острая физическая боль.
