Прошлую неделю не записывал электронно. Почти не открывал сайт. Только в альбом изредка подкидывал растрёпанные выдержки бессвязной рванины. Буквоедства было больше обычного, что ежедневно в разной степени занимало и переключало. А потом спустилась команда собираться для перемещения в летний дом, где отец предпочитает оставлять своё июльское время. Я по-прежнему не понимаю, зачем менять локацию, когда это «шило на мыло». Но по обязанности решить, что мне нужно взять с собой, вынужден был серьёзно задуматься. Периодически делаясь совсем больным, чаще лежал, а ехать всё равно должен.
| В субботу вдруг заговорила i*. Такого я совсем не ждал. По приезде из Архипо-Осиповки я прошёл сквозь череду предсказанных моим же телом падений и на прошлой неделе ещё были прецеденты, которые довели меня до неприглядного во всех отношениях состояния. Хотя я выбирался в сеть и случалось немного буквоедства, в целом препараты занавесили мир призрачно-прозрачным виссоном. Воля угасла, чернота увеличивала свою многослойность надо мной потонувшим и иссохшимся. Внезапно на этом фоне посыпались её буквы. И я заплакал… Так-таки с самых первых слов уже полетел под гору. Отвечал что-то, казалось мне, по-человечески, пытаясь сглотнуть ком, застрявший в горле. Ничего не получилось… Какие там грибы? Какие медузы? Я непристойно воспламенился от тоски по скудным, но всё же диалогам…
Целый день просидел на веранде. Солнце как золотая собака лизало моё лицо теплом и бликами. «Четвёртая буква алфавита» — долго вертелось в голове, но позже угасло под давлением других мыслей. Даже обед мне выносили на внешний столик, на воздух.
Я сидел на тяжёлой скамье в отдалённом и тенистом закоулке старого сада. Особняк сверкал декоративным покрытием тепловых коммуникаций и цветными витражами сквозь беспокойный смарагд листвы великовозрастных деревьев. Блики окон верхнего этажа иногда пробивались меж хитросплетений замысловатых веток и присоединялись к гипнотизирующей игре света и тени на печальном серебре дорожек. Я, с трудом преодолевая полуденную дрёму, пытался освободиться от своей навязчиво болезненной мысли, опасаясь того, что она задержится в голове и превратится в мучительный сон. «В конце концов, это уже случилось, — говорил я себе. — Она знает. Это требует объяснений. А я? Я опять буду виновато глотать слова. Или дрожать. Или злиться. На что? На кого? Зачем?» Я не заметил, как закрыл глаза. Неизвестно, сколько минут пролетело мимо и навечно.
