Пожалуй, громко сказано…
Култе выглядит не особенно звёздно. Даже в некотором роде имеет вид весьма грустный, слегка жалобный. Н* сказала, его корни страдали. Конечно, до того как он попал в этот дом… Тут он немного пострадал весь целиком. Не от злобы, но от пересадки в другую землю… Так было нужно. И теперь он застыл, присыпанный гравием, притих, не знает, где он, что делать, как дышать… Все гости упрямо собираются на моём подоконнике и это немного напрягает…
Непривычный формат обращения к тебе — письма, когда в буквах нет явной пронзительной истерики и они не следствие взрыва. Тревожно в это ввязываться. Знаешь, как только мне сказали, чтобы пытался записывать не просто так, а для кого-то, в моём тумане сразу же возникла только ты. Абсолютно безальтернативно. Хотя именно ты была в фатальном авангарде тех, кто покидал меня когда-либо, и с тебя всё началось.
Хочу быть честным, от заушения судьбы по сей день голова звенит, а я утонул могильным камнем в мутной обиде горькой и непреодолимой, сокрытой в бессильно озлобленном бессознательном. Так и не нашлось способа справиться и разрешить. Меня будто режут живьём, когда заставляют вспоминать о тебе, когда возвращают в прошлое. Всё же первое предательство, первый шрам на жизни и сразу от того, кто уж точно не должен был! Понимаешь?!… А знаешь, что предполагают? Ушла и забрала с собой моё детство. Но греховно это — тебя осуждать. Никто не должен. Вижу тех же бесов и сопротивление бесполезно, когда призовут. На собственной опалённой шкуре всегда всё доходчиво и понятно. Им не дано.
Ты самодостаточен. Тебе никто не нужен, — сказали мне…
Я самодостаточен. Мне никто не нужен… — повторил я, недолго помолчал и почему-то заплакал…
Дымка тёмного серого неба сыпет белым.
Антрацит земли укрыт одеялом холода.
Под ногами кипит серебристая снежная пена.
По дороге в безмолвную вечность уходит молодость.
Этой зимней истории близится окончание.
Моей жизни финал будет точкой, не многоточием.
Даже чёрное и безлимитное молчание —
это меньше дыры в моём космосе, между прочим…
Я себя как пятно ядовитых чернил вымарал.
На войне с пустотой навсегда без остатка стёрт.
И расстроенный врач наконец-то лишится выбора
между «Вечно подопытный пьян» и «Подопытный мёртв»…
Я дышу чернотой на дне жесткотелой ямы.
На стенах её глубины земля замёрзла.
Надо мной монолит геометрии неба, мама.
В этом прямоугольном проёме погасли звёзды.
Я не слышу молитв, не слышу хоралов храма.
Серебром тишины оплетает меня безмолвие.
Я давно не жилой. Меня проглотила яма
и прошила насквозь чередой электрических молний.
Мне не встать. Я бездарно утратил свою силу.
С жизнью несовместимые рваные раны изъяна
окропили последними криками ту могилу,
над которой никто никогда не заплачет, мама…