Вчерашнее рождение началось вполне традиционным образом. Меня трясло и ломало ровно с того момента, как я открыл глаза после ночи. Да, собственно, ещё четырнадцатого дня я ощущал предвестников «праздничного» нервного непослушания мозга и тела. Отвлекался на копипаст тем вечером, никакого удовлетворения это не принесло, тише в голове не стало ни на какой-нибудь жалкий децибел… Всё тщетно. Вчера я даже терял ориентацию в пространстве комнаты. На несколько секунд (минут?). Сказать иначе, я запросто потерялся в собственной спальне, вдруг предельно откровенно не узнал её стены и наполнение и чувствовал по этому поводу ужасающе яркую растерянность. Невесомость. Отвратительное давление.
Отец подарил мне оплату всех нажитых в Москве долгов, размеры которых он принял, многозначительно расплющив меня своим каменным взором, без слов, что лучше не пытаться переводить на человеческий язык…
Были звонки, на которые я оказался в состоянии отвечать только ближе к вечеру, ибо до того плавал в молоке волшебных коктейлей, влитых в вены в процессе подобия вялого протестующего зародыша скандала. С ним случился выкидыш. Я лежал тихо до самого заката страстей и солнца…
Я говорил, что так будет… Я всегда это знал… С самого начала… Раздавая «роли» (с), которые она любит, меня одарила самой красивой из них… Я заполнил собой то время, когда ей было одиноко или грустно… Я ни о чём не жалею… Я не имею права. Я всегда был шлюхой для отвлечения уважаемых людей от некоторых их забот… Шлюха должен знать своё место… И я выучил закон самым лучшим образом. Если на этом всё, значит, всё на этом… значит, дальше сам…
Нельзя ничего хотеть, Killzero. Ты танцуешь с ними, пока ты нужен, и отпускаешь их, когда им не до тебя… Так было всю твою жизнь, шлюха… Не забывайся…
Рукоблудил, а в черепе звучала мелодия… и неразборчивый женский голос…
Я не мог вспомнить, что за песня, о чём, чей голос, и не мог понять, почему она не даёт мне покоя, не уходит, но и не являет себя до состояния осознания…
В момент, когда я решил, что «Всё! Хватит!», вдруг отчётливо закричал в голове звук. Я вспомнил, всё проверил, убедился, что она, и тогда стало ясно, Почему…
Мне так трудно, что даже невыносимо… Откровенно. Каждый раз в попытке как-то придвинуть себя к обществу, я понимаю, что снова пролетел. Я наверняка безгранично невозможен в качестве порядочного джентельмена… Не такой, о ком романы пишут… Я не Друг. За всю жизнь не было никого, с кем можно говорить без оглядки на какие-нибудь обстоятельства…
Не хочу быть с людьми. Для комфортного взаимодействия им нужны морально-нравственные шаблоны, приемлемые для них, а я не могу вписаться и не хочу этого делать… Отсутствие должного приспособленческого воспитания никто не восполнит, потому что я неуправляем, когда вижу рамки, ярлыки, клетки, ошейники, список правил поведения или просто коллекционеров… Я боюсь арканов, боюсь стеклянных колпаков и колб с формалином… Я БОЮСЬ. Ощущение, что у меня отнимают последнее, что пока ещё не забрал никто… Право на слова. Право на мои собственные буквы. Право владеть ими единолично и распоряжаться ими так, как они сами того потребуют. Если я не могу сказать всё, что я хочу, когда я хочу и кому я хочу, я начинаю сходить с ума и физически умирать в агонии задохнувшейся души… Причины удушения, рождённые в головах душителей, не столь важны. Когда начинается пытка, мне всё равно, чем ломают моё горло, даже если это ожерелье с бантиком, к которому предлагается уют, тёплая подушка бархата цвета бордо и красивые золотые кисти… Если нельзя иначе, среди всех благ я выбираю свою свободу. Под любым соусом поданные запреты на слова или давление в противоположном интересе получить буквы срочно, когда их ещё нет в виде букв, а есть только недооблизанные внутренние светляки, искры — это попытка взять меня под контроль… Это равно покушению на моё единственное право, без которого я не смогу уже быть собой и вообще не смогу быть. Слишком много глухого насилия.
Двигались по одной из главных улиц. Авто жалось к поребрику, замедляя скорость, упрямо и верно влипая в то, что называется «пробка». Отец сидел рядом, слева_ и говорил по телефону, обсуждая какие-то извечные дела. Я скучал и пытался разглядывать прохожих, которые перемещались куда быстрее нашего колёсоватого чёрного монстра, тащившего нас в своём кожаном пузе. Где-то впереди шалил светофор и снова запретил металлическому каравану проявлять инициативу. Людская река ускоряла тротуарный бег. Мы наоборот, вскоре совсем замерли. Водитель был сосредоточен, Отец продолжал разговоры, а я лежал на дне своих мыслей…
Внезапно… Вспышка… Сквозь размытые шлейфы серости пятен в движении — одна неподвижная фигура… Маленький антрацитовый скрюченный истуканчик… Старушка, изъеденное прошлым веком, пыльное пальто… Призрак щемящей скорби с протянутой жестяной тишиной цилиндрической формы…
