Memory
Без конверта по жилам проводов… в никуда…
Как сговорились, верно?…
Ну, ладно… Вытер красные сопли. Вымолил время в запас…
Я хотел сказать… точнее, рассказать хотел… точнее, пролить немного… вот что…
Сижу и слизываю соль с уголков губ… Так глупо малодушничаю, что самому противно…
А твоё имя — есть тишина и offline… Но я не жалуюсь. Нет. Не подумай…
В конце концов_ фигура в музее добрая и ласковая… Слушает. Смотрит. Молчит…
Меня так часто обижают, что я замучил её совершенно своими мерзкими откровениями…
Небо! Кому признаться!… Как больно! Очень больно. Да ещё этот голод почти задушил холодными объятьями осени, ломает череп, выбрасывая вулканом пульсирующую массу в белый прямоугольник потолка… Знаешь ли, как стыдно?… Стыдно… Я, конечно, не терплю и нашёл выход. Я же храню все твои старые буквы, да. Не для поглощения, а так… для извращённого любования и мелких электрических колкостей между монитором и влажной розовостью возбуждённого языка… БУКВЫ. БУКВЫ… В них всё же витамины какие-то_ ещё сохранились и, кажется, действуют… СПАСИБО…
Я очень надеюсь, что тебе не одиноко…
С днём рождения…
…
Нашёл себя в звенящей тишине. Узнал от Н., что выматывал её своими слюнями, жаром, невнятными желаниями и мокрыми простынями дольше обычного… Узнал, что ноутбука у меня больше нет, а вместо него уродливая вмятина на евроремонте бежевой стены… Долго не мог сесть за редко любимый мною компьютер… но всё же сел…
Буквы были жалкими и солёными до горечи. Буквы были цвета фиолетово-чернильной кляксы, вкуса йода в молоке, вкуса нервной отравленной рвоты. Буквы были вывенутыми наизнанку, вывернутыми кровью и жилами наружу. Монитор стремительно уходил в мутную поволоку слёз, его периметр неудержимо расплывался, размывая границы собственного лица. Холод. Руки отказывались отвечать на слововзблёв, атакующий размеренно и намеренно выдуманный. Я сидел неподвижно и ощущал как по мне, с головы до паркета, стекает смачными комьями-шлепками ядовитая грязь отчаяния… Я ел буквы ментальной тошноты. Задыхался, давился, резал горло их неумело заточенными краями, но глотал, не поднимая рук, не переставая оплакивать ещё одну гибель очередного зыбкого моста, прямо на моих глазах рассыпающегося пеплом от неизбежности взрыва…
Красивая церковь — это церковь, которая горит.
Я не верю в бога. Уже не верю. Совершенно точно. Абсолютно. Истинно.
Или я не верю богу?…
Какая разница?…
Если он есть, то он слишком жесток. Если он есть, то_ чем он отличается от дьявола и кто из них большее зло? Оба заставят платить за свои сомнительные милости…
Она сказала…
Она сказала: «Пора взрослеть, К##.»
Она сказала: «Мне надоели твои невозможности.»
Она сказала: «Я хочу, чтобы ты перестал ломать трагедию пустяков.»
Она сказала: «Я ненавижу тебя???»
Она сказала: «Я люблю сильных мужчин.»
Она сказала: «Мне нужен вожак, а не пудель.»
Она сказала: «Мне нравится, когда ты агрессивен. Ты пахнешь страстью и грозами.»
Она сказала: «Если ты думаешь, что я такая шлюха, чтобы терпеть тебя, то ты идиот.»
Она сказала: «Ты хочешь меня? Докажи. От чего ты готов отказаться?»
Она говорила много, но так и не сказала самого главного…