Говорили с Н. Спорили. Она считает себя свободной и любит делать на этом акцент, а я думаю, что она имеет несвободу в виде алчности. Я спросил, была бы она с В, если бы он не имел определенного состояния платёжеспособности, но в другом всё оставалось так же. Она даже глаза кверху не подняла в задумчивости, ответила: «Нет, конечно! Я же не дура.» А я вот теперь пытаюсь разобраться, дура она или нет… И с одной стороны, деньги, по её разумению, только средство, чтобы позволять себе многое и не иметь ограничений в исполнениях желаний, но вот с обратной стороны (и это уже моё мнение), деньги освобождая от мирских ограничений, ввергают в зависимость от самих себя…
Может быть, каждый выбирает, что важнее?… Ветер странствий или тепло камина родового гнезда со всеми вытекающими из того и другого обстоятельствами… ?… Наверное, истинно свободен тот, перед кем всегда пара: и возможность и право выбора без чёрных последствий для кого бы то ни было при любом варианте ответа… Свободен не тот, у кого всё есть и не тот, у кого нет совершенно ничего… Истинно свободен тот, кому всего достаточно… Это есть великая гармония…
Вчера я лежал и неромантично пускал красные сопли практически весь день…
Сосредоточенная Н никуда не отходила от меня, неприрывно выдающего всякого рода эмоциональные сюрпризы, во время и после каких-либо соприкосновений в сети… Она то пыталась отнять у меня нотобуко, то делала громкие замечания, предупреждая, что выхожу из берегов и это для меня будет чревато… Она сидела в кресле у стены напротив и я бесконечно слышал оттуда: «Эй!»… «Эй!» — это заезженная до дыр пластинка вчерашних после-обеда и вечера-до-ночи…
После того, как я додумался заснежить i, я вспомнил о K…
Поговорили. Было очень грустно. Свалив на неё все свои нервности, неожиданно прозрел и увидел нечто крайне странное…
Моё детство хотело мне что-то сказать или крикнуть,
не собираясь бежать от меня навсегда без прощания.
Но это как спичкой по черепу серому взять, да чиркнуть,
ужас от предстоящей потери воспламеняя отчаянно…
Вникнуть в его усталость невыносимое дело, просто пытка…
Я цеплялся за рваные края его истерзанной болью сущности.
До колец взрослых (не заметил как) пальцы выросли гибкие,
пока тело разума не ведало границ моей детской глупости…
Всё это сном мне кажется… совсем не о том пишу… не о том…
Как будто вставляю нескладно слова в необычайно белый стих…
А детство, не дождавшись прощаний, уходит навсегда из этого дома,
в котором я химически раздавленным жуком лежу… беспомощно притих…
Наблюдаю угрюмо из корабля скомканных чёрных простыней
за его спиной, удаляющейся тихо от меня подальше, из вен прочь…
Я не стану больше в агонии огней своих плавить его иней…
Мы умрём. И никто не сможет ни мне, ни ему помочь…
Мне так трудно, что даже невыносимо… Откровенно. Каждый раз в попытке как-то придвинуть себя к обществу, я понимаю, что снова пролетел. Я наверняка безгранично невозможен в качестве порядочного джентельмена… Не такой, о ком романы пишут… Я не Друг. За всю жизнь не было никого, с кем можно говорить без оглядки на какие-нибудь обстоятельства…
Не хочу быть с людьми. Для комфортного взаимодействия им нужны морально-нравственные шаблоны, приемлемые для них, а я не могу вписаться и не хочу этого делать… Отсутствие должного приспособленческого воспитания никто не восполнит, потому что я неуправляем, когда вижу рамки, ярлыки, клетки, ошейники, список правил поведения или просто коллекционеров… Я боюсь арканов, боюсь стеклянных колпаков и колб с формалином… Я БОЮСЬ. Ощущение, что у меня отнимают последнее, что пока ещё не забрал никто… Право на слова. Право на мои собственные буквы. Право владеть ими единолично и распоряжаться ими так, как они сами того потребуют. Если я не могу сказать всё, что я хочу, когда я хочу и кому я хочу, я начинаю сходить с ума и физически умирать в агонии задохнувшейся души… Причины удушения, рождённые в головах душителей, не столь важны. Когда начинается пытка, мне всё равно, чем ломают моё горло, даже если это ожерелье с бантиком, к которому предлагается уют, тёплая подушка бархата цвета бордо и красивые золотые кисти… Если нельзя иначе, среди всех благ я выбираю свою свободу. Под любым соусом поданные запреты на слова или давление в противоположном интересе получить буквы срочно, когда их ещё нет в виде букв, а есть только недооблизанные внутренние светляки, искры — это попытка взять меня под контроль… Это равно покушению на моё единственное право, без которого я не смогу уже быть собой и вообще не смогу быть. Слишком много глухого насилия.
Двигались по одной из главных улиц. Авто жалось к поребрику, замедляя скорость, упрямо и верно влипая в то, что называется «пробка». Отец сидел рядом, слева_ и говорил по телефону, обсуждая какие-то извечные дела. Я скучал и пытался разглядывать прохожих, которые перемещались куда быстрее нашего колёсоватого чёрного монстра, тащившего нас в своём кожаном пузе. Где-то впереди шалил светофор и снова запретил металлическому каравану проявлять инициативу. Людская река ускоряла тротуарный бег. Мы наоборот, вскоре совсем замерли. Водитель был сосредоточен, Отец продолжал разговоры, а я лежал на дне своих мыслей…
Внезапно… Вспышка… Сквозь размытые шлейфы серости пятен в движении — одна неподвижная фигура… Маленький антрацитовый скрюченный истуканчик… Старушка, изъеденное прошлым веком, пыльное пальто… Призрак щемящей скорби с протянутой жестяной тишиной цилиндрической формы…
