Я заболел и мы вернулись домой на следующий же день… Мне стыдно, хотя я неточно помню за что… Я всё время с последней нервной минуты думаю о том, как трусливо сбежал и не смог нарисовать слово прямо в глаза… Не верю, что предыстория случилась со мной без подвоха, но буквы сразу же согласились с тем, что они буквы и ничего кроме… И мы говорили… Без удушения, тяжести и ревности, без насильственных объятий, жалости и трепета. Не так, когда опасаешься быть предвзято перевёрнутым за любое неспециальное невнимание или не то мнение. Можно было сказать… Подвох в том, что я потеряю всё, над чем дышал До. А потом, вероятно, потеряю и это, оставаясь в кромешной темноте одиночества… Ведь за всё надо платить… Я знаю это слишком хорошо…
Рукоблудил, а в черепе звучала мелодия… и неразборчивый женский голос…
Я не мог вспомнить, что за песня, о чём, чей голос, и не мог понять, почему она не даёт мне покоя, не уходит, но и не являет себя до состояния осознания…
В момент, когда я решил, что «Всё! Хватит!», вдруг отчётливо закричал в голове звук. Я вспомнил, всё проверил, убедился, что она, и тогда стало ясно, Почему…
Вчера я лежал и неромантично пускал красные сопли практически весь день…
Сосредоточенная Н никуда не отходила от меня, неприрывно выдающего всякого рода эмоциональные сюрпризы, во время и после каких-либо соприкосновений в сети… Она то пыталась отнять у меня нотобуко, то делала громкие замечания, предупреждая, что выхожу из берегов и это для меня будет чревато… Она сидела в кресле у стены напротив и я бесконечно слышал оттуда: «Эй!»… «Эй!» — это заезженная до дыр пластинка вчерашних после-обеда и вечера-до-ночи…
После того, как я додумался заснежить i, я вспомнил о K…
Поговорили. Было очень грустно. Свалив на неё все свои нервности, неожиданно прозрел и увидел нечто крайне странное…
Мне так трудно, что даже невыносимо… Откровенно. Каждый раз в попытке как-то придвинуть себя к обществу, я понимаю, что снова пролетел. Я наверняка безгранично невозможен в качестве порядочного джентельмена… Не такой, о ком романы пишут… Я не Друг. За всю жизнь не было никого, с кем можно говорить без оглядки на какие-нибудь обстоятельства…
Не хочу быть с людьми. Для комфортного взаимодействия им нужны морально-нравственные шаблоны, приемлемые для них, а я не могу вписаться и не хочу этого делать… Отсутствие должного приспособленческого воспитания никто не восполнит, потому что я неуправляем, когда вижу рамки, ярлыки, клетки, ошейники, список правил поведения или просто коллекционеров… Я боюсь арканов, боюсь стеклянных колпаков и колб с формалином… Я БОЮСЬ. Ощущение, что у меня отнимают последнее, что пока ещё не забрал никто… Право на слова. Право на мои собственные буквы. Право владеть ими единолично и распоряжаться ими так, как они сами того потребуют. Если я не могу сказать всё, что я хочу, когда я хочу и кому я хочу, я начинаю сходить с ума и физически умирать в агонии задохнувшейся души… Причины удушения, рождённые в головах душителей, не столь важны. Когда начинается пытка, мне всё равно, чем ломают моё горло, даже если это ожерелье с бантиком, к которому предлагается уют, тёплая подушка бархата цвета бордо и красивые золотые кисти… Если нельзя иначе, среди всех благ я выбираю свою свободу. Под любым соусом поданные запреты на слова или давление в противоположном интересе получить буквы срочно, когда их ещё нет в виде букв, а есть только недооблизанные внутренние светляки, искры — это попытка взять меня под контроль… Это равно покушению на моё единственное право, без которого я не смогу уже быть собой и вообще не смогу быть. Слишком много глухого насилия.
