Сегодня я научился…
BUCK-TICK 櫻井敦司 SACRIFICE
Теперь я умею делать мигалки. Теперь я делаю их ровно. Спасибо всем, кто отвечал на мои вопросы и не послал меня прочь. Это было сложно, я понимаю…
Exorcism
адно
Ладно… \пропустил сейчас случайно первую букву и получилось «адно», слово такое и состояние\
А вообще-то много всего произошло, даже при условии, что я вне дома. Всё же побочные эффекты при переходе от небытия к апатии невозможно пережить, не разбив кулаки, не украсившись ссадинами обильно и не получив пару-тройку синяков-печатей на видном месте… | Сеть. Тебя не отняли за сломанные позвоночники деревьев, милая… Сделать ли жизнеописания? Вот не знаю…
Просто, чтобы не забыть, зарисую.
Kill Zero…
Когда люди обожжены так, что досаде нет предела, и они хотят укрыться, заморозить свою боль местным наркозом ментального новокаина или ранить тебя за то, что ты виновен в их состоянии разочарования, они говорят: «Ты никто. Тебя нет. Ты Ноль.»… И я слышал это, глотал горечь букв, травился и блевал всякий раз, когда меня ровняли с пустотой… За всё. За то, что я есть. За то, что я такой и не стану другим. За то, что в голове не укладываюсь. Это я. Это моя жизнь. Я никогда и никого не тащил в неё силой. Я никого не звал, не держал в неволе и ничего никому не обещал… Они приходят и уходят… А я остаюсь дышать с приговором: «Ты Ноль.»… Убейте… Не могу больше… Не хочу… Устал. очень…
Летели мыслей мотыльки… в огонь летели…
и быть подальше от своей тоски хотели…
Бросались с головой они в шальное пламя,
о том, что крылья быстро вспыхнут, забывая…
Лежат, трепещут без одежды, догорают…
И ветер пепел от надежды разметает
по антрациту круговертью вдоль дороги —
Огонь обнял всех мотыльков, что ему дороги были…
_
Не подходите ко мне. Это никогда не заканчивается хорошо…
В каждом дне что-то происходит…
Вчера я лежал и неромантично пускал красные сопли практически весь день…
Сосредоточенная Н никуда не отходила от меня, неприрывно выдающего всякого рода эмоциональные сюрпризы, во время и после каких-либо соприкосновений в сети… Она то пыталась отнять у меня нотобуко, то делала громкие замечания, предупреждая, что выхожу из берегов и это для меня будет чревато… Она сидела в кресле у стены напротив и я бесконечно слышал оттуда: «Эй!»… «Эй!» — это заезженная до дыр пластинка вчерашних после-обеда и вечера-до-ночи…
После того, как я додумался заснежить i, я вспомнил о K…
Поговорили. Было очень грустно. Свалив на неё все свои нервности, неожиданно прозрел и увидел нечто крайне странное…
Сумбур прощания… с детством…
Моё детство хотело мне что-то сказать или крикнуть,
не собираясь бежать от меня навсегда без прощания.
Но это как спичкой по черепу серому взять, да чиркнуть,
ужас от предстоящей потери воспламеняя отчаянно…
Вникнуть в его усталость невыносимое дело, просто пытка…
Я цеплялся за рваные края его истерзанной болью сущности.
До колец взрослых (не заметил как) пальцы выросли гибкие,
пока тело разума не ведало границ моей детской глупости…
Всё это сном мне кажется… совсем не о том пишу… не о том…
Как будто вставляю нескладно слова в необычайно белый стих…
А детство, не дождавшись прощаний, уходит навсегда из этого дома,
в котором я химически раздавленным жуком лежу… беспомощно притих…
Наблюдаю угрюмо из корабля скомканных чёрных простыней
за его спиной, удаляющейся тихо от меня подальше, из вен прочь…
Я не стану больше в агонии огней своих плавить его иней…
Мы умрём. И никто не сможет ни мне, ни ему помочь…