«Тонкие материи». Мне думается, что жалость пахнет так же, как больничные простыни после бессонной ночи. Чистотой, в которой поселилось что-то унизительное. Жалость касается деликатно, почти ласково, но после её прикосновений становится так мучительно гадко, что хочется долго отмывать собственную душу.
Разговоры с отцом похожи на молитвы, возвращающиеся неуслышанными из глухой чёрной пустоты. Я стоял напротив, а его взгляд проходил сквозь меня, словно колкий зимний ветер — сквозь голые ветви опалённого морозом дерева. Странно чувствовать себя призраком в отчем доме. Мне постоянно кажется, что он замечает мебель чаще, чем меня.
Вчера в белом кабинете рассуждали о чувствах. И я признался, что снова становится трудно воздержаться от импульсивных грубостей в ответах на любые обращения. Есть ощущение, что чувства во мне сплошь грязные и они не распускаются, как чёрные цветы, а прорываются, вспарывают душу, как бурная река взламывает казавшийся непробиваемым весенний лёд.
Вчера наблюдал за небом до самого момента, когда призвали готовиться ко сну. После полудня было ещё светло. День отчаянно держался за края облаков бледным золотом, но стремительно сдавал позиции. Вечер медленно растворился в холодном воздухе, как чернила, упавшие в прозрачную воду. Над садом неуклонно поднималась сумрачная синева. Она росла незаметно, подобно мысли, которая сначала кажется случайной, а потом заполняет собой весь разум. Небо быстро стало тяжёлым и чёрным, как печаль, которую слишком долго носили в молчании. Мир ожидал прикосновения невидимой руки.
Я всегда думал, что привык к тому, что люди уходят. Здесь никто не останется. В колесе судьбы существа сменяют друг друга с завидным постоянством. Да, есть те, кто с нами слишком долго, но почему-то я никогда не чувствовал их, будто они срослись с местными декорациями и как старые мёртвые пираты являются неотъемлемой частью зловещего экипажа этого «Летучего голландца». Остальные приходят и уходят по своему расписанию. Белохалатные тоже. Это нормально. Только я остаюсь.