Я больше не хочу, ты понимаешь [?!!], встречать твои багряные рассветы. Ты пачки-черепа как лёд ломаешь, когда в них не находишь сигареты. Ты же, мой враг, воистину безумен. Во мне ты рвёшься пульсом битой вены. И я хочу решить всё общей пулей, что ты проглотишь, падая со сцены. И пусть летят к чертям твои осколки! Тебя ни склеить, ни спасти. Так будет! Всё это месть. Ты сдохнешь как подонки, казнённые за гибель душ и судеб…
—
Тишина звучит похоронным маршем.
Я вернул ключи. мне не стать старше.
Я говорил, что так будет… Я всегда это знал… С самого начала… Раздавая «роли» (с), которые она любит, меня одарила самой красивой из них… Я заполнил собой то время, когда ей было одиноко или грустно… Я ни о чём не жалею… Я не имею права. Я всегда был шлюхой для отвлечения уважаемых людей от некоторых их забот… Шлюха должен знать своё место… И я выучил закон самым лучшим образом. Если на этом всё, значит, всё на этом… значит, дальше сам…
Нельзя ничего хотеть, Killzero. Ты танцуешь с ними, пока ты нужен, и отпускаешь их, когда им не до тебя… Так было всю твою жизнь, шлюха… Не забывайся…
Вчера я лежал и неромантично пускал красные сопли практически весь день…
Сосредоточенная Н никуда не отходила от меня, неприрывно выдающего всякого рода эмоциональные сюрпризы, во время и после каких-либо соприкосновений в сети… Она то пыталась отнять у меня нотобуко, то делала громкие замечания, предупреждая, что выхожу из берегов и это для меня будет чревато… Она сидела в кресле у стены напротив и я бесконечно слышал оттуда: «Эй!»… «Эй!» — это заезженная до дыр пластинка вчерашних после-обеда и вечера-до-ночи…
После того, как я додумался заснежить i, я вспомнил о K…
Поговорили. Было очень грустно. Свалив на неё все свои нервности, неожиданно прозрел и увидел нечто крайне странное…
Вчера я узнал то, что знать не должен был. Н успела оттащить меня подальше, пока я не захлебнулся невообразимым гневом. Мне до сих пор плохо. И хотя сегодня мир не такой уж быстрый от полезных препаратов, руки дрожат и грудная клетка переполнена камнями, как кожаный мешок. Я не хочу вспоминать ситуацию намеренно, но она не выходит у меня из головы и мусолит мой мозг, который готов искрить и отторгать. Люди такие люди. Что хорошего в том, чтобы быть тупой мразью? Как можно опускаться до угоз в бессовестно неприкрытой форме? Наглые нищие идиоты. Москва. Деньги. Деньги. Деньги. И был бы на кону стоящий куш! Но это же копейки! Копейки! Космос! Что творится с этой планетой??? Зачем мне дали прочитать эти червивые буквы? Я отравлен. Не могу не реагировать. Настоящие черви меня злят и разжигают желание уничтожать источник. Пусть не моё дело. Зачем они нужны? Чтобы в столкновениях показать другим истинные ценности? Омерзение. Омерзение и ничего, кроме омерзения. Меня накормили отборным буквенныи дерьмом и ждут, что я буду спокоен? Стоит ли тратить время на то, чтобы лезть в выгребную яму и учить местное говно приличиям?… Даже если я брошу туда все камни, что сейчас не дают дышать, не смогу не забрызгаться вонью, потому что с фекалиями нужно говорить на их собственном языке, чтобы донести суть. А я ненавижу это умение, но чувствую, как меня тянет в означенный говноворот для совершения моего личного правосудия. Я до головной боли переполнен ядом. Мне нужно отвлечься.
Они настаивают на том, что я сошёл с ума.
А я настаиваю на чёрной белене и горьком вереске.
Они одинаковые по кругу с ночи до утра.
А я ровно дышу в их театре абсурдного гротеска.
Всё это благотворительностью веет наверняка:
есть повод почесать языки, когда языки чешутся.
Да только я привык к таким ядовитым печатям и ярлыкам,
что от чесотки сброда пошляков уже не вешается…
