По случаю моих частых нервных несварений, вчера утром подали некую серую массу в тарелке к завтраку. Я, конечно, привык к своеобразному личному меню, но внешний вид песочного замеса на соплях меня несколько обескуражил. На вопрос «Что это?» женщины хладнокровно переглянулись и Н* сказала мне: «Ешь.» По вкусу клейстер напоминал порошок из злаков, сдобренный какими-то невнятными ароматизаторами. Я ел и Это прилипало к нёбу или растекалось по языку из-за странной своей консистенции. Иногда попадались цветные «соринки», я чувствовал их на зубах. От недоумения во время знакомства с новым «деликатесом» не сообразил оставить на память стопкадром это нечто. Но потом, взывая к справедливости, узнал, Что посетило мою трапезу…
Вчера весь день совершал подвиг: ЗанималсяЧемНибудь…
Ковырял урок по анимации и намигался до чёртиков так, что чуть не свалился, ибо нельзя мне долго увлекаться такими планомерными вспышками, даже если они совсем мелкие… Я впадаю в транс и в беспамятстве опасно приближаюсь к монитору, когда пытаюсь вымерять всё до микрона и сделать так, чтобы не хотелось блевать от убогости умений… Глаза впитывают бездумно, мозг начинает представления… В процессе я неожиданно понял, что мог выполнять урок в любом темпе, но я как специально усложнял себе задачу и останавливался на ритмах, от которых мутит и глючит… Непреодолимое чувство тяги к грани. Это напомнило мне старое недоброе желание поедать облака, реагировать на их движение, когда солнце мерцает сквозь. Смотреть неотрывно, стараться не моргать, знать, что будет и ждать, когда… И вот когда я начал забывать дышать, Н* взяла меня на контроль, чем сбила азарт порнографики своим слишком приятным парфюмом. К тому же не люблю, если заглядывают через плечо…
Если от того, что я делаю, моя жизнь становится более одинокой и крайне изолированной, значит ли это, что я что-то делаю не так?… Или это означает, что я целенаправленно веду себя к изоляции и делаю в этом заметные успехи?…
Хочу ли я быть один? Абсолютное однозначное Да.
Люди терзают меня. Ни с кем и никогда я не чувствовал себя в спокойствии и безопасности… От каждого я ждал болезненного рывка и получал его рано или поздно… Нет, не рано или поздно, ибо я был готов… Всё всегда вовремя, верно? Всё так, как должно быть…
Мне хуже, когда люди касаются. На мне повисает ответственность за горести, которые приносит привязанность ко мне, приносит всем, включая меня самого…
Несколько дней испытываю перепады настроения и какие-то взрывы желаний с последующим угасанием эмоций и мыслей. Так много хочется запомнить, но никак не могу разобраться в собственной голове, рассоединить все события и расставить аккуратно всё на полках памяти чувств. Хоть плачь. Непристойность, право же… Много раз собирался фиксировать будни, но в момент прикосновения к клавиатуре, атаковал сон и кисель в черепе вставал студнем, я цепенел и больше ничего не происходило… Сейчас я снова здесь и буду пытаться танцевать.
О чём хотелось бы… О чём думаю слишком долго…
Я чувствую себя виновным, когда не говорю там, где должен. Я вижу, где нужно, но не могу… из страха… Давно испытываю фобию с названием К*. Очень неоднозначная природа ужаса. Я бы хотел броситься навстречу, завить слова в кокон и законсервировать для себя это существо… навсегда… для себя одного… Но… Существо живое. У него есть желания и невыносимо горькая печаль, привкус которой источают редкие буквы… Я всё вижу… Я ем. Я рядом… Я Тварь. Онемевший призрачный пёс. «Зачем же вы так себя ненавидите?» — спросила она несколько лет назад… Я ненавижу себя. За неё и других… За прошлое, настоящее и будущее… Я ненавижу себя. За то, что эгоист, извращенец и трус. Ненавижу…
Ещё пожираю i*. Отдельная больная история. За всё время мы прикасались друг к другу ничтожное количество раз… Не знаю, с кем я сцеплялся внешними буквами меньше, чем с ней… Но то, что остаётся без видимых ответов, излизано и проглочено, исписано в черепе кипами ответных страниц и этот процесс не даёт мне покоя… Он продолжается и не отпускает… Здесь природа моей тишины имеет совершенно другой страх. Я боюсь раздавить… Странное слово, но, подходящее. Я боюсь сорваться однажды, загнать в перламутровый завиток до полного отсутствия голоса, а после накрыть собой и раздавить… Не пытаясь выманить или вытащить для слов… нет… Просто раздавить и безумно рассматривать смешение крови порезов на пальцах и серебра искрящейся пыльцы. Пусть панцирь после хрустит сахаром на зубах. Пусть с металлическим привкусом кармина, с солью, с болью, волшебством лазури. Раздавить в пыль и задыхаться. Вот, что меня пугает до неподвижности. Раздавить! И лишиться…
На покатой крыше сломанный гнилой карниз.
Мои лёгкие не дышат. Я мечтаю — вниз,
разрезая белым телом трухлявую ткань неба.
Я бескрылым был всегда, а крылатым не был.
В лик дороги брошусь я рубинами эритроцитов.
Разобьюсь на миллиард осколочных явлений.
И закончится карминовым пятном разлитым
миг последнего падения из всех падений!
Разорвать бы горло криком или молча вниз!
У проклятой жизни сломан мой кривой карниз.
Для того, чтобы сорваться, подбегаю к краю…
Нет, не падаю, а просто навсегда… улетаю…
Если от того, что я делаю, моя жизнь становится более одинокой и крайне изолированной, значит ли это, что я что-то делаю не так?… Или это означает, что я целенаправленно веду себя к изоляции и делаю в этом заметные успехи?…
