Я ненавижу счастливых. Невыносимы эти буквы-леденцы, буквы-шарики на ёлке в тёплую ночь семейного Рождества. Меня выжигает желчь зависти и злости. Зависть! Меня тошнит. Я болен. Хочу наброситься на них открыто и разорить все идиллии до тла. До пепла жечь. Яро смазать улыбки с лиц, перемешивая их с кармином ран рваных ртов от зубных отколышей после удара. Удар. Удар. Ещё удар!!! ! И сапогом по хребту до хруста. Я ненавижу их. Залитые кровью не так слепят. Солнца из них вынуть руками голыми, ковыряясь меж рёбер нещадно. До треска давить кости. Замазать чёрным все их чёртовы непорочные дни. Чтобы были такими же, как мои! Все как один! ВСЕ!
И пусть просыпаются каждое утро в моём аду. Когда ты мечтаешь не проснуться больше, но каждый раз снова и снова открываешь глаза, получаешь дозу обезволивающих туманов сквозь стон твоей ультразвуковой боли и, почти отупевший, смотришь на сияющих гадов за стеклом, видишь, как они легко искрятся, поют, танцуют, дышат, живут!, видишь их свет и рыдаешь немотой ядовитого морока… воешь… и молишь бесов отпустить тебя в смерть…
чтобы больше НИКОГДА… .!. . Никогда!Слышите???!!. никогда………………. .
Я не прощаю. Это не шутка, не фарс, не поза. Я не прощаю.
Ни за обиды, ни за вонючую прозу гнилых обещаний,
ни за предательства лезвием в спину, фальшивую дружбу,
и ни за то, что нужен сначала, потом — не нужен.
За клевету ударом по рваным ранам я не прощаю,
за неприкрытость желаний своим сапогом в то место,
где будет больнее, до синяков, до кармина, до слёз блеска…
Я не прощаю…
Я исчезаю…
Вокруг так суетно. Что-то происходит. У всех своя яркая насыщенная, если не событиями, то мыслями, жизнь… Дела, интересы, чувства… А я… Я исчезаю. От самого свежего, в бескрайнем ряду всех «последних» вспышек, замыкания — гнетущая чернота отсутствия кислорода, обожжённые Безликие смотрят из стен, роняя ядовитые слюни, жгут паркет, пылают заревом и ждут меня снова… Не переставая знобит. Я солёный. Должно быть стыдно, но мне давно совсем не совестно. Выходит соль, она не может оставаться внутри, отказывается оставаться внутри. Почти не думаю об этом. Раздолбано тело. Потеряна связь с голосом. Я неудачно завалился и почти откусил себе язык. Теперь распухшим куском рваного мяса занят весь рот и мне трудно дышать… Произносить членораздельное не получается… Кажется, что лопнет черепа кость. А потом я плачу… от бессилия и давления… от ужаса и нежелания жить таким уродом… Еда в однородном жидком виде. Я не различаю вкусы. Мне огненно больно проталкивать что бы то ни было ближе к горлу. Захлёбываюсь полосканиями, потому что просто нечем и негде гнать выполаскивающие химические волны — мышцы не сокращаются, от нерадивых обезболивающих нет физического контроля над тем, что попадает за ворота треснутых губ. Всё там по большей части парализовано, но боль из этой морозилки почему-то не уходит и не уходит… Проклятье… Новый хрусталь с бесцветной жижей и трубочка для принятия коктейлей — это моя особенная трагедия сейчас. Я неповоротливо обращаюсь с этим набором, когда приходит время тянуть жижу для процедур… Много таких доз оказывается совсем внутри, в середине, с металлическим привкусом крови неловко растревоженных ранений… Меня тошнит от таких несанкционированных возлияний… Ненавижу полоскания. НЕНАВИЖУ. Они бесполезны и болезненны… Только мучают меня. Залита не только плевательница, а всё вокруг… Если бы только салфетки спасали от промоченной кривыми сблёвами одежды… Но нет… МЕРЗКО.
По случаю моих частых нервных несварений, вчера утром подали некую серую массу в тарелке к завтраку. Я, конечно, привык к своеобразному личному меню, но внешний вид песочного замеса на соплях меня несколько обескуражил. На вопрос «Что это?» женщины хладнокровно переглянулись и Н* сказала мне: «Ешь.» По вкусу клейстер напоминал порошок из злаков, сдобренный какими-то невнятными ароматизаторами. Я ел и Это прилипало к нёбу или растекалось по языку из-за странной своей консистенции. Иногда попадались цветные «соринки», я чувствовал их на зубах. От недоумения во время знакомства с новым «деликатесом» не сообразил оставить на память стопкадром это нечто. Но потом, взывая к справедливости, узнал, Что посетило мою трапезу…
Новое письмо. Опять сбесились крысы. Миллиарды людей манипулируют фотошопом и только я один повинен смерти, потому что не расписал для общественности щепетильно во всех подробностях, как Полли просила меня примерить её лицо [о, неужели?] к каштановой причёске рекламной джинсовой девочки, просто потому что ей захотелось взглянуть как это будет… Я говорил ей, что «это глупо», но отказать не смог и не хотел, не собирался. Зачем? Даже инициативу проявил, окрылатил, выбелил. Конечно, я отдал ей приключение раньше, чем облепил полученный результат пошлыми червонными отпечатками, текстом и адресом. Ей не за чем знать, где я кувыркаюсь электронно. Да, если в следующий раз она захочет примерить своё лицо к чешуе Медузы Горгоны, я сделаю это для неё не размышляя о последствиях и, вероятно, снова не стану описывать скрытые внутричерепные процессы и эгоистические мотивации своих рукоблудствующих экзерсисов. И уж точно не стану спрашивать великопупное окружение о милости разрешения и искать всестороннего одобрения того, что будет. С какой стати? Я им не раб. И я мечтаю, чтобы попросила. Для меня это лишний повод приблизиться. Хочу. Не имею права? Ха! Что до каракулей_
Написал жёстким по снежному: «Рисую карикатуры!» Я не настолько плох, чтобы предъявлять развешанное по билбордам городов, как нечто из ряда вон. Вот что нужно понять всем, кто ищет чем бы ещё меня облить напоследок, чтоб горел ясно, чтобы не погас…
«Уличители» блюют на «разгадки» представляющихся подвохов и секретных материалов. Смешно. В моих пальцах достаточно электричества. Я могу совместить их лица с тушками свиней или гиен. Я беру уроки. Какое мне дело на чьих портретах тренировать умения держать удар?…
Когда я рисовал её, я чувствовал, как её глаза бессердечны… Мой любимый блонд… Моя Фея… Я сделаю для неё всё, что угодно. Я умру за неё.
А все остальные пусть утрутся и оставят меня в покое. Или не оставляют, колят, если им так нужно, пишут комментарии и письма. Но мне… мне уже всё равно…
Я не изменюсь. Я продолжаю. Пока смерть не разлучит нас. Так что пусть блюют, бьют, рвут, жгут, отворачиваются и называют кем угодно, пусть презирают… мне не привыкать. Я Killzero Hitori. Я. Killzero.
Ни одной шавке не дотянуться до меня. Я погибну сам. Или меня убьют. Но в этом списке всемогущих только двое. И ни одной гиены.
