Ты войди в меня, Нора,
ядом в вен моих раны.
Я же в рабство скоро — 
мне нельзя быть ярым,
ни кричать, ни плакать,
ни крушить обитель…
Придуши перед плахой,
мой стальной Хранитель…
Научи меня, Нора,
доверять и верить,
что больные уколы —
это райские двери…
и химических рек вода святая —
в моей жизни не точка… а запятая…
Я настолько устаю, что почти уже неживой…
И ни за что не подумал бы, что Н* станет моим костылём в мире кодов и цифр. Не то чтобы она разбиралась во всем этом… Совсем нет. Но когда я поднялся следующим утром после трудного поедания основ неизведанного и понял, что файлы памяти катастрофически покоцаны и слиты все важные заученные последовательности в тартар без возврата, пока я спал,… у меня произошёл немой краткосрочный истерический припадок, купированный на корню, потому что, перед тем как ложиться на ночь, моё тело оставляло для Н* записку: «Если я всё забуду, убей меня!»… Она сделала наоборот…
Справилась со мной, села рядом и толкала в спину, если я скатывался до панических атак и по-настоящему был готов сдаться, уползти в тёмный угол, оплакивая интеллектуальное бессилие и немощь, валяться там до скончания времён, проклиная себя, тонуть в ненависти и беззубой злобе…
— Повторение мать ученья. Лучше запомнишь.
— День сурка? Как я теперь спрошу? «А кто на первой базе?» (с) Это стыдно!!! !
— К тебе уже все привыкли. Спросишь. Или сам вспомнишь.
В итоге один землю рыл, искал просыпанные трюфели. Ел всё пройденное с самого начала и до конца. Снова… А Н* держала меня на коротком поводке, считая пульс, заставляла отвлекаться или увлекаться… Писал конспекты. Критику переживал недостойно. Старался дышать. Дни динамичны. У пуделя тоже имеется право на сальто без команды «ап!»… Пудель запрыгался по полусмерти…
Вот мне кусочек сахара:
Посвящается Н*. Если бы она меня не заставила и не удержала, я бы струсил…
P.S. Сегодня идёт снег…
Вчера с самого утра в комнате по соседству что-то чинили или переделывали и рабочие принесли с собой дрель. Конечно, не просто так. Они её включали. Точнее они не выключали её до вечера, кажется…
Я гулял дольше обычного, потому что не хотел слышать. Дышал холодом, пока не замёрз. Ходил в самый дальний угол до ворот и металлического забора. Но где бы я не находился в течение дня, меня настигал этот мерзко пронзительный подзвякивающий звук и было ощущение, что я на бесконечном сеансе лоботомии без наркоза… Н* ругала и говорила, что я слишком заострился на этом, давала что-то под язык и порошки в воду сыпала, а М.В* участливо заваривала чай с волшебством на травах и заставляла употреблять чаще, чем в меня могло вливаться… Никакого эффекта. После обеда снова завизжала дрель и я полез на стены… Наушники. Децибелы, зашкаливающие за грань добра и зла. Голова разболелась. Отключаешь музыкальные взрывы или хотя бы гасишь — слышишь дрель… И слёзы на глазах… До 16:00 мой вчерашний тихий час был самым желанным с тех пор как появился в моём расписании… То ли они все действительно заткнулись, то ли Н* вкатила мне нечто большее, чем просто сон, когда я умолял её об этом… — в назначенное время я ничего не слышал…
Вторая половина дня была слегка приглушённой, но я злился и волнообразно испытывал позывы смутного желания наброситься с кулаками на первого встречного… Кажется, удалось пережить приливы достойно… кажется…
Я исчезаю…
Вокруг так суетно. Что-то происходит. У всех своя яркая насыщенная, если не событиями, то мыслями, жизнь… Дела, интересы, чувства… А я…
Я исчезаю. От самого свежего, в бескрайнем ряду всех «последних» вспышек, замыкания — гнетущая чернота отсутствия кислорода, обожжённые Безликие смотрят из стен, роняя ядовитые слюни, жгут паркет, пылают заревом и ждут меня снова… Не переставая знобит. Я солёный. Должно быть стыдно, но мне давно совсем не совестно. Выходит соль, она не может оставаться внутри, отказывается оставаться внутри. Почти не думаю об этом. Раздолбано тело. Потеряна связь с голосом. Я неудачно завалился и почти откусил себе язык. Теперь распухшим куском рваного мяса занят весь рот и мне трудно дышать… Произносить членораздельное не получается… Кажется, что лопнет черепа кость. А потом я плачу… от бессилия и давления… от ужаса и нежелания жить таким уродом… Еда в однородном жидком виде. Я не различаю вкусы. Мне огненно больно проталкивать что бы то ни было ближе к горлу. Захлёбываюсь полосканиями, потому что просто нечем и негде гнать выполаскивающие химические волны — мышцы не сокращаются, от нерадивых обезболивающих нет физического контроля над тем, что попадает за ворота треснутых губ. Всё там по большей части парализовано, но боль из этой морозилки почему-то не уходит и не уходит… Проклятье… Новый хрусталь с бесцветной жижей и трубочка для принятия коктейлей — это моя особенная трагедия сейчас. Я неповоротливо обращаюсь с этим набором, когда приходит время тянуть жижу для процедур… Много таких доз оказывается совсем внутри, в середине, с металлическим привкусом крови неловко растревоженных ранений… Меня тошнит от таких несанкционированных возлияний… Ненавижу полоскания. НЕНАВИЖУ. Они бесполезны и болезненны… Только мучают меня. Залита не только плевательница, а всё вокруг… Если бы только салфетки спасали от промоченной кривыми сблёвами одежды… Но нет… МЕРЗКО.
Планировал комнатную фармакологию. В результате получил первую пробную попытку сфотографировать хоть что-то стеклянно-опасное.