Поговори со мной о разном, милая.
С тобой тоска немного перекрашена.
Ты оставляешь символы красивые
и не гремишь весов стальными чашами.
Меня терзают больно переплатами
за разговоры строгостью ошейника,
а ты к ранениям бинты прикладывала,
не примеряя вид своей удавки к шее.
Быть может, впереди все наши горести.
И я уверен в этом наказании.
Возможно, ты возмездие пришла нести
за тех, кому не нашептал признания…
Вчера случился очередной эпический провал, о котором вспоминать совестно…
Я сидел за столом с ното-буко, один в комнате, наоткрывал сетевых страниц и был всячески занят, как вдруг послышался ритмичный стук и жужжание насекомого откуда-то сверху, с потолка… Я, конечно, заинтересовался источником беспокойства и \о, чёрт!\ о лампу билась пчела!!! А у меня несмешная детская фобия… одна из… всколыхнулась внутри сразу же. И поехало всё в ад по накатанной! Моя голова моментально прекратила свою работу и сдавило грудину, а к горлу подступил невидимый ком, перекрывший дыхание жёстко… Тело припало к столешнице и я, почти лёжа на клавиатуре лицом к буквам, что-то печатал, какие-то обравки начала настоящей паники, печатал где попало, нервно хаотично перебирая закладки \в процессе многое случайно закрылось даже или вытянулось в первый ряд\… А пчела задумала кружить под светом, то приближаясь к нему, то удаляясь, становилась опаснее, потому что гудела почти над моими плечами… Она воздух резала, давая волну! ОЧЕНЬ БОЛЬШАЯ ПЧЕЛА!!! И я почти перестал дышать… Только у меня в чате режущие слух птички… А когда я лежал на панели ното-буко, они словно в черепе у меня кричали – динамики-то вот они! – я ресницами мелкую пыль с них смахивал. Они будили меня. И я не умер, а только ушёл в блюр панической атаки, притупляя ощущение присутствия в этом мире, где летают жирные пчёлы… Хорошо, что ещё утром оставил сотовый (название такое зло-ироничное в ходе событий) рядом, так, чтобы рука достала… Рука достала! Я позвонил Н и она прибежала меня спасти…
Это случилось снова… А до того долгие красные реки из мозга через нос, моя невозможность встать во весь рост, ломка костей, разрывы ментальной плоти, огненно-ледяные всполохи, вероломно сменяющие друг друга без остановки, искажения комнаты, карминовые сны и трудно контролируемый блюр по утрам, частичная глухота в этом мире и нарастающий параллельный гул постороннего измерения, неразличимый шёпот слов и тени, стекающие гудроном по стене напротив, рядом с креслом, в котором сидела Н, были предупреждением…
Я видел сгущения, но всё равно оказался не готов к тому, что они надо мной сделали, к тому, что космос ненавидит меня настолько яро, верно и красочно…
Вчера я лежал и неромантично пускал красные сопли практически весь день…
Сосредоточенная Н никуда не отходила от меня, неприрывно выдающего всякого рода эмоциональные сюрпризы, во время и после каких-либо соприкосновений в сети… Она то пыталась отнять у меня нотобуко, то делала громкие замечания, предупреждая, что выхожу из берегов и это для меня будет чревато… Она сидела в кресле у стены напротив и я бесконечно слышал оттуда: “Эй!”… “Эй!” – это заезженная до дыр пластинка вчерашних после-обеда и вечера-до-ночи…
После того, как я додумался заснежить i, я вспомнил о K…
Поговорили. Было очень грустно. Свалив на неё все свои нервности, неожиданно прозрел и увидел нечто крайне странное…
Мне так трудно, что даже невыносимо… Откровенно. Каждый раз в попытке как-то придвинуть себя к обществу, я понимаю, что снова пролетел. Я наверняка безгранично невозможен в качестве порядочного джентельмена… Не такой, о ком романы пишут… Я не Друг. За всю жизнь не было никого, с кем можно говорить без оглядки на какие-нибудь обстоятельства…
Не хочу быть с людьми. Для комфортного взаимодействия им нужны морально-нравственные шаблоны, приемлемые для них, а я не могу вписаться и не хочу этого делать… Отсутствие должного приспособленческого воспитания никто не восполнит, потому что я неуправляем, когда вижу рамки, ярлыки, клетки, ошейники, список правил поведения или просто коллекционеров… Я боюсь арканов, боюсь стеклянных колпаков и колб с формалином… Я БОЮСЬ. Ощущение, что у меня отнимают последнее, что пока ещё не забрал никто… Право на слова. Право на мои собственные буквы. Право владеть ими единолично и распоряжаться ими так, как они сами того потребуют. Если я не могу сказать всё, что я хочу, когда я хочу и кому я хочу, я начинаю сходить с ума и физически умирать в агонии задохнувшейся души… Причины удушения, рождённые в головах душителей, не столь важны. Когда начинается пытка, мне всё равно, чем ломают моё горло, даже если это ожерелье с бантиком, к которому предлагается уют, тёплая подушка бархата цвета бордо и красивые золотые кисти… Если нельзя иначе, среди всех благ я выбираю свою свободу. Под любым соусом поданные запреты на слова или давление в противоположном интересе получить буквы срочно, когда их ещё нет в виде букв, а есть только недооблизанные внутренние светляки, искры – это попытка взять меня под контроль… Это равно покушению на моё единственное право, без которого я не смогу уже быть собой и вообще не смогу быть. Слишком много глухого насилия.
Двигались по одной из главных улиц. Авто жалось к поребрику, замедляя скорость, упрямо и верно влипая в то, что называется “пробка”. Отец сидел рядом, слева_ и говорил по телефону, обсуждая какие-то извечные дела. Я скучал и пытался разглядывать прохожих, которые перемещались куда быстрее нашего колёсоватого чёрного монстра, тащившего нас в своём кожаном пузе. Где-то впереди шалил светофор и снова запретил металлическому каравану проявлять инициативу. Людская река ускоряла тротуарный бег. Мы наоборот, вскоре совсем замерли. Водитель был сосредоточен, Отец продолжал разговоры, а я лежал на дне своих мыслей…
Внезапно… Вспышка… Сквозь размытые шлейфы серости пятен в движении – одна неподвижная фигура… Маленький антрацитовый скрюченный истуканчик… Старушка, изъеденное прошлым веком, пыльное пальто… Призрак щемящей скорби с протянутой жестяной тишиной цилиндрической формы…
MY FIRST STORY - Second Limit
Орать, предупреждая заранее, рвать горе.
Зачем? Как знать. Чтоб не начать умирать вскоре?
Метаться в клетке раненым и шальным зверем
отчаянно не хочу, но тишине я совсем не верю.
Бросай в меня лучи карамельного солнца, буквы
твои ласкать языком обезумившим вечно буду.
Ты не приручай меня. Опасней не всретишь дури,
если пойму, что ты источник моей лазури…
Выпрашивал ночи на час или два короче. Выцарапывал разрешение не спать чуть дольше, выгрызал из дерева засовов диким зверем так, что щепки летели. Думал, подготовлю голову предупреждением, приучусь немного, как бы постепенно, чтобы поехать в столичные реалии и не упасть там в грязь с непривычки. Хотел поехать, потому что не нравятся настроения и даже получил надежду на дозволение выйти за порог. Но без последствий и не без усилий удлинить удалось совсем мало дней. Так мало, что опомниться не успел… У меня внезапно начались таившиеся недолго галлюцинации и говорящие тени копошились во мне холодными руками, пока я спал. И после такой оплеухи я уже был обречён расхлёбывать это предательство наедине с собой и с тем, что мерещилось…
Днём я всегда приходил в себя. Я это помню. Помню замедленные ответы на вопросы Господина П и огненно-жёлтые световые пятна, горящие чёрным, слепящие зрачки, после того, как глаза солились, выдавая неправильные реакции на яркий проверочный луч ненавистного тонкого фонарика…
До суицида колотой рукой подать… Они говорили мне, что знают, что у меня на уме, а я задыхался и орал невнятно. И я сам слышал себя и понимал, что невнятно ору… С ними страшно… Миллиарды маленьких иголок вонзаются в сердце одновременно безжалостной очередью выстрелов астрального садизма. И дыхание обрывается и замирает. За то, что думаю не так, мой мозг отчаянно мстит и блюёт мне в глаза тем наполовину растрёпанным, что не в силах переварить… В теории всё до слёз понятно. Но на самом деле это Зло, которое нельзя остановить, пока оно не остановится само и не оставит меня в покое. А уходит оно так же резко, как нападает и мнёт… Уходит. Уносит с собой много сил, приготовленных совсем не для того… Крадёт или даже нагло и намертво прихватывает дух, взамен повергая сознание в лужу липкого удушающего страха перед невозможностями. И теперь я больше не хочу куда-либо ехать. Не потому что не хочу, а потому что до судорог боюсь возвращения беспомощности перед безликими говорящими, перед тем, что видно и слышно при том, что этого как бы нет, потому что окружающие обмануты и не могут ощущать невидимые миры, вернувшиеся сюда, чтобы разорить меня снова…
Растерянность… Усталость… Я никчёмный и не могу справиться со своими бесами, но должен только я сам, потому что только я им нужен. Они сводят меня с ума, а я – ничего, кроме побега в электричество от их металлических пут… Я трус и не заслуживаю ни микрона хоть какого-нибудь самого плохонького счастья…
Я ненавижу себя…
Финишировал. Даже присутствия Н не постеснялся. А она невозмутимо подошла и без слов протянула мне чистое полотенце, когда я немного остыл, перестал поскуливать, начал дышать не так громко и рвано, изнемог и солёной щекой коснулся холодной поверхности полированной столешницы моего места…
Вдруг увидел со стороны. Монитор в слюнявых разводах, мокрой ладонью перевёрнутый диагонально давлением на левый верхний угол. Хаос среди настольных предметов, раскиданных и смятых в порыве той же рукой, иногда свободной. Слёзы от проигранного воле боя и липкая слякоть в кулаке…
Пытался смыть срамное послевкусие душем с души. Ничего не вышло, впрочем, как всегда, но такого со мной давно не было. Отвык. Глаза прятал. Лёг. Уснул. Проснулся. Н делает вид, что ничего не засвидетельствовала. Снова молчанка…
Я хочу умереть… хочу умереть… умереть…
Уже второй день пытаюсь найти способ без наблюдателей самостоятельно и долго листать поток анимаций, не делать частые перерывы, не начинать метаться при виде больших пульсирующих пятен. Пока всё тщетно. Очень быстро устаю и начинаю терять контроль над вниманием. А когда хватка ослаблена, зрение становится маловменяемым и меня затягивает в бездумное созерцание, где подсознание обнажается и может словить любую оплеуху прямо в эпицентр…
Дополнительные правила.
1. Открыл опасные страницы, зови Н на соседнее кресло.
Ей это всё без удовольствия, конечно. Потому что авторы, которые меня привлекают, постят крайне мало гламурной мишуры и диамантов. Но она терпит, пихает меня в бок, если видит, что я меняю привычное поведение, замираю дольше обычного над чем-то особенным. Она не понимает причин – мне понравилась какая-то картинка [?] или меня повело [?]… Обидно, что и сам я ничего из этого не понимаю. Но с Н исключить первое или второе проще. Она постоянно балаболит, иногда фукает на что-то выбранное мной для коллекции, чем злит меня неимоверно, но отвлекает от излишней сосредоточенности. Иногда в ней просыпается интерес не только ко мне и тогда командует: “Стоп! Стоп! Вернись. Сохрани-ка мне вон ту сучку!” (другие коллекции собирает, мда…)…
Так и сидим. Пихаемся, ругаемся, я ставлю на себе эксперименты, Н мешает…
Рыбки едят клики. Кормить, когда очень одиноко...
: понял
: сижу там
: Я люблю тебя...
: тут я.. спешила я..) если вдруг конечно)..
