Я сидел за столом… ёрзал…
Потом ходил за ворота сада… Потом снова сидел за столом… и снова выходил за ворота… снова и снова… снова и снова… до самого вечера…
Карина Аркадьевна, под чьим надзором я находился в то время, делала всё возможное, чтобы обратить ситуацию в обыденность и недоразумение. К тому же_ выяснилось, что я не знаю телефонных номеров М/Г…
Я просто никогда не задавал им подобных вопросов. Мне никто не говорил, что нужно спрашивать об этом, даже если не собираешься звонить…
Наверное через учителя, К.А. добралась до родителей моих `приглашённых` и выяснила некие неприятные обстоятельства, которые (с полумёртвой надеждой на понимание) были поданы мне в изменённом виде, этакой пилюлей к ядовито-горькому блюду с названием “Они не придут. Потому что…”…
…
Я ничего не понял.
Когда стоишь на руинах маниакальной “идеи фикс”, трудно что-либо понимать в столь некрепком возрасте… Я даже сейчас не представляю, как можно было объяснить происходящее… Помню красное. Помню визг тишины в ушах. Помню боль в голове…
Конечно я упал… В тот же вечер я разбился. Физически надолго. Морально навсегда…
…
Говорят, что детские трагедии – это потенциальные архитекторы взрослых душ.
Я могу сказать, что каждое 15 июня для меня начинается с того маленького детского ада, оживающего в памяти без всякого контроля…
Я много трудился над тем, чтобы накрепко заколотить дверь в “праздничное” прошлое, но воспоминания грубо срывают все петли и засовы летят с хрустом, превращая меня снова и снова в скомканную, черновзъерошенную, затравленную, заплаканную и дрожащую от боли Падаль… И я вновь и вновь, вплоть до следующего дня месяца, уязвим как никогда. И мне кажется искренне, если в мой день рождения кто-то из близких мне существ сделает что-то неверное в тот момент, когда я буду совершенно один, без присмотра, без всякой успокоительной химии в крови, я смогу, наконец, завершить это невыносимое вялотекущее самоубийство под самым жестоким и незатейливым прозвищем “Моя никчёмная жизнь”…
